— Марат.
Молчит.
— Сядь.
Он не двигается.
— Сядь. Пожалуйста.
«Пожалуйста» вылетает само, и меня передёргивает от него, потому что я не говорю «пожалуйста», я вообще не произношу это слово, оно липкое и унизительное и его говорят люди, которые просят, а я не прошу, никогда и ни у кого.
Он снимает лапы. Садится на маты у зеркала. Локти на колени, голова опущена, длинные пальцы свисают между раздвинутых бёдер. Они подрагивают. Мелко. Едва заметно.
Я отхожу к стене. Прислоняюсь спиной к холодному бетону, и он обжигает лопатки сквозь мокрую футболку, и от этого ожога легче.
Смотрю на него сверху вниз, и впервые он внизу, а я сверху, и от этого ракурса он выглядит иначе. Не гигант, не скала, не сто девяносто шесть сантиметров контролируемой угрозы. Уставший парень, который сидит на мате в полупустом зале и не может удержать руки от дрожи. Его предплечья покрыты рельефом мышц и вен, которые проступают под кожей, набухшие от нагрузки, синеватые, и они ветвятся от запястий вверх, и я считаю их, как считают трещины на потолке от бессонницы, и ненавижу себя за то, что считаю, потому что вены на мужских руках не должны вызывать во мне ничего, кроме анатомического наблюдения, а они вызывают, и от этого горят скулы.
У него красивые длинные пальцы. Даже со сбитыми костяшками. Особенно из-за них.
Прекрати, Фаттахова. Прекрати смотреть на его руки. Прекрати считать вены. Прекрати думать о том, как эти пальцы ощущаются на коже, когда ему приходится поправлять твою стойку.
Прекрати.
Не могу.
— Ты сама выбрала это прозвище? — спрашивает он, не поднимая головы.
Голос тихий. Ровный. Но ровность стоит ему усилия, которое видно по напряжённой шее.
— Не выбирала. Прилипло.
— И ты его носишь.
— А что мне с ним делать? Плакать?
Молчит. Его пальцы перестают дрожать. Зрачки чуть двигаются влево-вправо, как будто он читает текст, которого нет.
— Ты знаешь миф? О Медузе?
— Ну... Вроде как было чудовище, которое обращало людей в камень взглядом, пришел Персей, отрубил ей голову, и всех спас. Конец.
— Все было не так.
Пауза. Его горло двигается.
— Она была жрицей. Служила в храме Афины. Богине войны.
— Хороший выбор.
— Нет, — он отвечает резко. — Нет. Медуза была красива. Даже по меркам богов.
— И?
— Посейдон нашёл её.
Его голос меняется. Становится тише, суше, как будто он читает вслух протокол, стараясь не дать ему дрогнуть.
— Изнасиловал. — Одно слово, произнесённое так тихо, что мне приходится задержать дыхание, чтобы расслышать.
Воздух исчезает. Мои лёгкие сжимаются, и я вжимаюсь спиной в стену, и бетон холодный, и мне нужен этот холод, потому что внутри всё горит. Пальцы подрагивают, и я прижимаю их к шершавой поверхности, впиваюсь подушечками в бетон, лишь бы тремор не дополз до запястий, до локтей, до плеч, потому что если дойдёт до плеч, я начну трястись целиком, и тогда он увидит, и тогда поймёт, и тогда всё.