— Слушай, лучше переходи сразу к ложке дегтя. Я же вижу, что что-то не так.
— Эликсир, — вздохнул Фламель, — потребуется как минимум четыре капли эликсира. И я не знаю, какой эффект это окажет на нее в долгосрочном формате, понимаешь?
— Четыре капли — одиннадцать лет, да?
— Примерно.
— А что может произойти потом? Ей потребуется новая порция, чтобы организм продолжил существовать?
— Нет, скорее… Разум начнет постепенно возвращаться к прежнему состоянию. Возможно. Слушай, на бумаге можно рассчитать многое, но это тот самый случай, когда без проверки не обойтись. И я не знаю, стоит ли вообще говорить об этом с Гарри, потому что сейчас явно не время для очередной неразрешимой дилеммы. С Лонгботтомами в ближайшее время ничего не произойдет, а Гарри и без того с головой окунулся в море проблем и интриг, причиной большинства из которых, кстати, сам и является.
— Ты ведь уже знаешь мой ответ, Ник, — Перенелль подошла к мужу, — просто оставь это все, вернись к вопросу через неделю, две, три. Отвлекись на другие дела. Ты хоть заметил, что Альбус потолстел в полтора раза? Нельзя давать дикой белке такое количество орехов, Николас.
Фламель хихикнул, вспомнив о живущей неподалеку от их дома дикой белке, которую Перенелль назвала в честь Дамблдора, но все же кивнул.
— Ставлю эклер на то, что Эмма узнает о личности Безликого, но хуже точно не станет, — произнесла Пенни, развернувшись и направившись к выходу из комнаты.
— Так-так-так, а по чьей вине узнает? Намеренно или нет? — поспешил вслед за ней алхимик. — Погоди, нельзя просто так заявить о чем-то, не уточнив детали!
Голод. Эмма прекрасно понимала, с чем именно должна была столкнуться, но не ожидала, что эффект окажется настолько сильным и ярким. В одну минуту Эмма готова была молить о смерти, когда чувствовала огонь, который разрывает ее на части, а в следующую готова была сама броситься в настоящее пламя, лишь бы спастись от всепоглощающего холода. Разум окончательно растворился в боли и страхе, а мысли путались, словно она балансировала на грани между сном и реальностью.
Время давно уже перестало иметь значение, и Эмма даже не притворялась, что знает точный час — все это было неважно. День, два, три… Вне зависимости от того, сколько она уже продержалась, конец был близок. По крайней мере, она надеялась на это.
Иногда разум возвращался, и тогда Валье готова была проклинать эти несколько минут, насквозь пропитанных осознанной болью. Состояние, в котором находилось ее тело, не имело ничего общего с тем, что принято называть жизнью.