— А как нынче поживает Джули?
Джули приходилась миссис Хаммил старшей дочерью, а для самой Жасмин — подругой давних, детских игр.
Лицо женщины вмиг заволокло свинцовой, непроницаемой тенью:
— Её… над ней жестоко надругались фейсакцы. Бедняжка так и не оправилась, сыграв в ящик…
Жасмин впала в глухой ступор. Душу захлестнула щемящая скорбь, а память ослепительной вспышкой воскресила её собственный, пережитый кошмар.
В те черные дни в их дом тоже вломились фейсакские солдафоны, вознамерившись пустить её по рукам. Вот только, узрев дотла выжженное, гротескное месиво вместо лица, ублюдки лишь брезгливо отвесили ей пинка и убрались восвояси.
— Бедная Джули, — с надрывом, полная искреннего сочувствия, выдохнула Жасмин. Привычным жестом она очертила на груди четыре точки по часовой стрелке, нарисовав символ полнозвездного неба.
Внимая столь леденящей участи былой подруги, девушка с горькой иронией осознала, что ей самой еще сказочно повезло.
Распрощавшись с миссис Хаммил, она благополучно добралась до того самого доходного дома, где ныне ютилась их семья.
Очутившись у порога, девушка окончательно перевела дух. Душевное равновесие пришло в норму, уступив место бьющему через край предвкушению: как же вытянутся лица батюшки и матушки, когда они воочию узрят свою кровиночку в былом, неизуродованном облике?
«Отныне им больше не придется наглухо замуровывать свою боль на дне души, натягивая фальшивые маски, будто ничего не стряслось. Они стопроцентно зальются слезами счастья и стиснут меня в крепких объятиях…» — Жасмин, сноровисто сняв с шеи болтающийся на шнурке ключ, погрузилась в сладкие грезы, параллельно отпирая створку.
Комната тонула в непроглядном мраке: ни огарка свечи, ни настенного газового рожка зажжено не было.
С кровати, притулившейся во внешней комнате, доносился мерный, перемежающийся храп — один тяжелый, другой чуть тише. Эта звенящая тишина разительно контрастировала с бушующим вдали карнавалом на Муниципальной площади.
«Они уже спят без задних ног… И неудивительно, оба денно и нощно гнут спину, выматываясь досуха…» — девушка бесшумно прикрыла за собой дверь. На цыпочках приблизившись к родительскому ложу, она, купаясь в пробивающихся сквозь окно лучах багровой луны, устремила на них долгий, безмолвный взгляд.
«В отцовской шевелюре прибавилось седины, а носогубные складки прорезались до пугающей глубины… Матушка даже во сне сурово сводит брови, кожа на её лице шелушится, стала до одури сухой и грубой…» — Жасмин внезапно поймала себя на мысли, что уже целую вечность не вглядывалась в их лица. Она ни сном ни духом не ведала, что старики так стремительно и беспощадно сдали позиции.