Его временным пристанищем стала наспех переоборудованная караульная каморка, сквозь чье скромное окно открывался весьма сносный вид на внутренний дворик: зеленый газон, кустарники да россыпь деревьев.
Бросив мимолетный взгляд наружу, разведчик внезапно выхватил среди ветвей непроницаемо-черную ворону. Птица недвижно застыла на суку, в абсолютном, пугающем безмолвии сверля его своими глазами-бусинками.
…………
С наступлением ночи Банси погружался в поистине первобытный, удушливый мрак. Звенящую тишину лишь изредка рвали истошные крики ворон да жалобные, надрывные вопли прочих морских птиц.
Верду неподвижно застыл у иллюминатора. Сверля тяжелым взглядом неумолимо надвигающиеся остовы гниющих причалов и вымерший, обращенный в беспросветные руины полис, мужчина физически ощущал, как его душу всё сильнее сдавливает свинцовый прессинг.
Спустя несколько изматывающих дней морской качки пиратская лоханка, на которой он купил место, наконец-то подобралась вплотную к порту Банси.
Еще поутру капитан с бритвенной лаконичностью предупредил Верду: посудина бросит якорь от силы на пару часов. Если пассажир затянет кота за хвост и опоздает к отплытию — ему придется куковать на этом проклятом, выжженном дотла острове, дожидаясь случайного попутного судна, которое может не нагрянуть и до скончания времен.
С шумом, глубоко втянув в легкие солоноватый воздух, Верду наконец отвел взор от мертвых пейзажей и сноровисто скинул куртку.
Вслед за этим он отщелкнул замки саквояжа, выудил оттуда весьма диковинную, дышащую седой древностью черную мантию и немедля натянул её на себя.
Одеяние было сплошь расшито витиеватой вязью из золотых и серебряных нитей, а ткань густо пестрела россыпью разношерстных, размером с рисовое зерно самоцветов. То был не что иное, как один из Запечатанных артефактов, пылившихся в закромах династии Авраам.
Благополучно завершив все приготовления, Верду покинул борт пиратского судна, шагнув прямиком в окутанные мраком пределы порта Банси.
По мере его продвижения древняя мантия то и дело судорожно, словно удавка, сжималась на его теле. В такие минуты артефакт сдавливал его до посинения лица, доводя бедолагу едва ли не до голодного обморока и наглухо перекрывая кислород.
Продираясь сквозь обломки и сверяясь с купленной втридорога картой, Верду вскоре выбрел к руинам того самого здания, что некогда служило городским телеграфом. Прямо посреди развороченной, вымощенной битым кирпичом пустоши его взгляд споткнулся о две кричаще-багровые, так и не потускневшие от времени лужи. Кровавые пятна выглядели так пугающе свежо, словно пару бедолаг только что пустили под железобетонный пресс, стерев их плоть в мясной фарш.