Вслед за этим за спиной кролика стремительно вылепился размытый, искореженный человеческий силуэт.
Фантом был облачен в аскетичную белую сутану. Его черты лица наглухо тонули в мутной пелене, возраст не поддавался ни малейшей оценке, и лишь по общим контурам угадывалась мужская стать.
Его голову венчал сияющий, ослепительный ореол, до боли напоминающий миниатюрное солнце. У Его ног стелился призрачный циферблат, разбитый на двенадцать делений, и в каждой ячейке красовался свой, уникальный символ времени. А за спиной тяжелым занавесом ниспадал густой мрак, в пучинах которого, казалось, таился немигающий глаз, безмолвно и хищно сверлящий мироздание.
Хватило лишь проявления общих контуров этого мастодонта, чтобы весь лабиринт грез зашелся в судорожной, крупной дрожи. Из пустоты один за другим с хрустом посыпались пепельно-серые, призрачные осколки.
Две полярные, напрочь взаимоисключающие ауры — леденящая скверна Падения и первозданная чистота солнечного света — ревущим цунами хлынули во все стороны от исполинского кролика, безжалостно пожирая и перекраивая под себя всё окружающее пространство.
Вот только тот самый силуэт в белой сутане так и не смог обрести железобетонную плотность. Ему было банально не по зубам вырваться из тенет истории и морока, дабы ступить в реальность.
Всякий раз, когда Его черты грозили налиться кристальной четкостью, фигура судорожно искажалась, уподобляясь сбоящему, поймавшему дикие помехи механизму.
Одри на чистых инстинктах молниеносно отвела взор, благоразумно не смея больше пялиться в сторону этого пушистого левиафана.
Быть может, всё дело крылось в том, что она барахталась в пучине сновидения, намертво связанная с ментальными островами и Океаном коллективного бессознательного. Девушке не требовалось ничьих разжевываний: она спинным мозгом, кристально ясно почуяла, какую именно игру затеял господин «Гнев».
Этот ублюдок виртуозно прощупал сокрытые душевные нарывы древнего ящера Эрихога. Он безошибочно выудил на свет божий ту самую первобытную жуть, что страшила Дракона до одури, и, оседлав эту уязвимость, сплел леденящий кошмар, щедро сдобренный осязаемыми, зримыми образами.
— В кровопролитных сечах высших эшелонов стези «Зрителя», сойдись два мастодонта равного калибра лоб в лоб, львиная доля их паранормального арсенала бьет в молоко. Один способен бесшумной тенью просочиться на ментальный остров жертвы, обрушив тотальный гипноз, тогда как второй может наглухо забаррикадировать врата Ментального тела, отсекая любые поползновения извне. Один виртуозно сеет споры «Ментальной чумы», исподволь отравляя врага через пучины Океана коллективного бессознательного, а другой играючи пускает в ход «Умиротворение», безжалостно выжигая любые психологические недуги и сохраняя рассудок в ледяной чистоте…