Я хочу видеть, как она краснеет от моих рук, а не от моих слов. Хочу знать, какой звук она издаст, если мои пальцы лягут на её живот, на линию косых мышц, которую я чувствовал через ткань, когда ловил её на уклоне. Хочу знать, дрожат ли её руки так же, когда ей хорошо, как дрожат, когда ей страшно.
Оргазм поднимается не из паха. Он поднимается из всего тела разом, из каждой мышцы, из каждого нерва, как цунами, которое собирает всё на своём пути и сжимает в одну точку у основания члена, и эта точка пульсирует, расширяется, и я стискиваю зубы, потому что не могу, не хочу, физически не в состоянии кончить молча.
Бёдра содрогаются, колени подгибаются. Первый спазм выбивает из горла звук, который начинается низко, в грудной клетке, и выходит через стиснутые зубы горячим шипящим рыком, и сперма толчками бьёт по кафелю, по стене, по моему кулаку, и вода смывает её мгновенно, уносит в слив, а удовольствие остаётся, тяжёлое, густое, оглушающее.
— Ч-чёрт, — выдавливаю я сквозь зубы.
Вторая волна. Слабее, но глубже, она прокатывается от поясницы до затылка и оставляет после себя звенящую, абсолютную пустоту, в которой нет ни одной мысли. Ни Канемана. Ни Системы 2. Ни алгоритмов. Ни каталогов. Ни блокнотов. Ни углов, ни градусов, ни скоростей.
Только горячий гул в висках и стук пульса в кончиках пальцев.
И мне хорошо.
Хорошо так, как бывало хорошо только на ринге, только в те секунды, когда кулак входил в чужую челюсть с безупречной точностью и мир на мгновение становился простым. Но на ринге за секундой ясности всегда следовал страх — того, что зверь проснулся, того, что дверца приоткрылась, того, что я перестал быть человеком. А сейчас страха нет. Зверь не спит, он здесь, он поднялся из подвала и стоит рядом, и у него мокрые руки и закрытые глаза, и ему хорошо, и впервые это «хорошо» не замешано на чужой крови.
Вода бьёт по плечам. Я дышу. Медленно, с присвистом, через зубы. Сердце грохочет. Ладонь на стене дрожит, и это не микротремор, это отходняк, нормальный, физиологический, мышечная разрядка после пикового напряжения.
Я разжимаю кулак. Подставляю руки под струю. Смываю. Убеждаюсь, что нигде не оставил следов, потому что душевая спортцентра — не то место, где стоит мастурбировать и тем более оставлять следы.
Закрываю кран. Тишина, густая, влажная, оседает на кожу вместе с паром, и в этой тишине зверь не уходит обратно в подвал. Он остаётся. Черное нечто садится у стены, кладёт голову на лапы и смотрит на меня, и в его взгляде нет ни ярости, ни голода разрушения. Только ленивое, сытое присутствие.