Мне не удаётся загнать его обратно. Впервые в жизни я даже не уверен, что хочу.
Полотенце. Волосы. Футболка. Штаны. Кроссовки. Очки — снимаю с полки, протираю линзы, левую, правую, круговыми движениями, и в каждом круге мир собирается обратно: границы, правила, контуры. Надеваю. Дужки садятся за ушами. Мир за стёклами обретает фокус, чёткость, порядок.
Мне нужен фасад.
Строю. Мышца за мышцей. Расслабить лоб. Расслабить челюсть. Опустить плечи. Распрямить спину. Замедлить дыхание. Ровный, спокойный, тихий.
На выходе из раздевалки задерживаюсь у зеркала. Смотрю в своё отражение. Всё на месте. Никаких следов, никаких трещин, никаких отпечатков того, что произошло три минуты назад в душевой, и от собственной способности выглядеть абсолютно нормальным после такого мне делается тошно.
Зверь у стены чуть приподнимает голову. Сожалеет. Ему хочется, чтобы она знала. Чтобы видела, что мои руки дрожали, что мой голос ломался, что её взгляд на моё тело довёл меня до того, что я мастурбировал в душе спортзала.
Давлю это. Не до конца. До рабочего уровня.
Коридор. Зал.
Свистящий шелест скакалки рассекает тишину мерным, знакомым метрономом. Она стоит у зеркал в дальнем углу, спиной ко мне. Косички бьют по лопаткам в такт прыжкам.
Разворачивается на звук моих шагов. Скакалка замедляется, повисает.
Она всматривается в моё лицо. Цепко, послойно. Ищет что-то, ищет то, что видела десять минут назад в раздевалке: живое, открытое, без фильтров. И не находит. Я вижу, как её брови чуть сходятся к переносице, как уголки губ опускаются на миллиметр, и в этом микродвижении разочарование настолько отчётливое, что его можно было бы фотографировать для учебника по мимике.
— Ты долго, — говорит она.
— Переодевался.
— Долго переодевался.
— В следующий раз постараюсь быть расторопнее.
Она фыркает. Не злобно, скорее устало.
Я подхожу к скамейке. Кладу рюкзак. Достаю блокнот. Обычные действия в обычном порядке. Руки не дрожат. Линии на бумаге ровные.
— Расскажешь мне, — говорю я, не поднимая глаз от страницы, — что во фразе «не приходи» было тебе непонятно?
Молчание. Короткое, заряженное. Потом скакалка шлёпается на пол, и она подходит.
— Я не знала, куда себя деть, — выпаливает она, и слова налезают друг на друга, торопливые, злые. — Квартира маленькая. Стены давят. Я привыкла быть здесь в это время. Моё тело привыкло. Я проснулась в полседьмого, сделала всё, собралась, села на маршрутку.
— Я написал тебе в одиннадцать вечера. У тебя было время чтобы отключить будильник, чтобы перестроить день.
— Я не умею перестраивать дни! — она повышает голос, и на её шее розовеют пятна. — У меня один режим, Марат. Один. Подъём, зал, тренировка, домой. Всё. Убери зал, и я не знаю, что делать с руками, с ногами, с головой, потому что голова начинает жрать саму себя, и это хуже, чем любой гипертонус!