Невыносимо горькое обезболивающее растеклось по её языку. Она чуть не выплюнула его обратно в пузырёк, когда поняла, что он дал ей лауданум от головной боли. Имел ли он хоть малейшее представление о том, как ограничены запасы опиума на Севере? Но оно уже оказалось во рту, и она проглотила.
Когда Хелена снова открыла глаза, комната окуталась мягким сиянием. Она моргнула, удивляясь, как это смягчало контуры всего вокруг, включая Феррона.
— У тебя это случалось? — спросила она, язык казался ватным. Он был Бессмертным; она не знала, бывают ли у них головные боли. Или они вообще спят.
— Не раз, — ответил он. — Тренировка была жёсткой.
Она кивнула. Странно, насколько он выглядел нетронутым войной. Но когда она заставила себя смотреть за его внешность, там ощущалась зловещая, опасная неподвижность.
— Зачем? — спросила она.
Он посмотрел на неё свысока, глаза стали жёсткими. — Чтобы проверить, смогу ли я быть лучше отца или тоже сломаюсь под допросом.
Она никогда не думала о том, что произошло с Атреусом Ферроном после его ареста. Все знали, что он сознался; она всегда считала, что это было добровольно.
— Это было… до того, как ты убил Принципата Аполло?
Феррон уставился на неё, искривив губы.
— Ты хочешь признания? Хочешь, чтобы я рассказал всё, что сделал? Она вгляделась в его насмешливые глаза. — А ты хочешь? На мгновение на его лице промелькнуло удивление, смягчив черты. Он был одинок. Она догадывалась, что это может быть так. С тех пор как Кроутер рассказал ей о браке его родителей, она по-новому оценила свои смутные воспоминания о Ферроне в Институте. Она не помнила, чтобы у него были друзья. Он общался с другими учениками гильдии, но не проводил много времени ни с кем особенно близко. Если бы и проводил, те люди после убийства были бы засыпаны вопросами и обвинениями. Ученики их года говорили что-то вроде: «Я жил с ним в прошлом году, но он почти не разговаривал» или «Мы работали вместе над сплавом металлов, но задания он всегда делал сам».
Если его воспитывали на наследственных амбициях и ничем больше, постоянно наблюдая за ним в поисках слабостей или признаков вивимантии, у него, вероятно, никогда не было никого, кому он мог бы доверять. А теперь, во время войны, ставки только выросли.
Он жил среди бессмертных мужчин, поглощённых собственным желанием власти и мести. Он не мог позволить себе доверять кому-либо.
— Почему я должен что-либо тебе рассказывать? — сказал он язвительно, отступая от неё.
Она не настаивала. Ей не нужно было знать.
Ей нужно было только, чтобы он понял: он хочет кому-то рассказать —