— Ты слишком напряжена, — сказал он однажды вечером, когда мы сидели на кровати. — Ты не можешь контролировать каждое движение. Иногда нужно просто довериться течению.
— Я не умею доверяться течению, — ответила. — Всегда боролась.
— Ты борешься сейчас, — сказал он. — Но это не война. Это — создание. Ты не должна сражаться с ним. Ты должна принять его.
Я смотрела на него, и его слова медленно проникали в меня, как капли воды, падающие на сухую землю.
— Как мне это сделать? — спросила я.
— Ты уже умеешь, — сказал он. — Вспомни, как ты играла на пианино. Ты не боролась с музыкой. Ты позволяла ей течь через тебя. Так же и сейчас. Позволь ему течь через тебя.
* * *
Я решила вернуться к музыке.
Не как к работе, не как к выступлению — а как к разговору с тем, кто рос внутри меня. Каждый вечер, когда Логово затихало, я садилась за рояль в малой гостиной и играла. Не сложные сонаты, не быстрые этюды — только тихие, медленные мелодии, которые рождались сами собой. Я играла о безопасности, о тепле, о том, как хорошо быть дома. Я играла о луне, о ночи, о том, как мы все — звёзды, которые ждут своего часа.
Сначала мне казалось, что это просто я успокаиваю себя. Но через несколько дней заметила, что малыш внутри меня реагирует на музыку. Когда играла, он затихал. Когда замолкала, он начинал толкаться — слабо, почти незаметно, но я чувствовала это. Он слушал меня. Он узнавал мой голос.
Ивар часто сидел рядом, закрыв глаза, и слушал. Он не говорил, что чувствует, но я видела, как его лицо становится мягче, как напряжение уходит из плеч. Музыка успокаивала нас всех.
Однажды вечером, когда я играла особенно долго, я почувствовала, как по моей спине пробегает холодок. Я не остановилась. Продолжала играть, но мои пальцы дрожали. Чувствовала, что кто-то смотрит на меня.
Я обернулась. В дверях стояла Лера.
Я знала, что это не может быть она. Лера была изгнана, её след давно остыл. Но я видела её так ясно, как будто она стояла передо мной — в том же белом платье, с той же улыбкой, с теми же жёлтыми глазами. Она смотрела на меня, и в её взгляде была такая ненависть, что я почувствовала, как воздух становится плотным.
— Ты думаешь, что выиграла, — сказала она, и её голос звучал как шелест сухих листьев. — Ты думаешь, что ребёнок защитит тебя. Но я вернусь. Я вернусь, и я заберу его. И тогда ты поймёшь, что такое настоящая потеря.
Я хотела крикнуть, но мой голос застрял в горле. Я хотела встать, но моё тело не слушалось. Я сидела за роялем, чувствуя, как страх замораживает меня изнутри.
А затем она исчезла. Как будто её никогда не было.