Все посмотрели на меня.
— Чашу держали Велемудр и Ждан. Я отказалась пить, потому что почувствовала горький корень. Князь подтвердил чашу собой и едва не умер. Неждан умер не у ледника — его держали в сеннике, и это видел Тихон. Тихона пытались убить. Борьку подстрелили, когда он бежал к лесу. Сивка пыталась отравить Ясну по чужому велению. А церковные книги исчезли до того, как я успела их увидеть.
Шум стал громче.
Радомир шагнул вперёд.
— Сивка?
Добрыня жестом велел вывести старуху.
Её поставили в середине зала.
Она выглядела ещё меньше, чем в детском тереме. Жалкая старая женщина среди мечей, шуб и родовых перстней.
Но жалость не отменяла пузырёк с ядом.
— Сивка, — сказал Добрыня. — Говори, кто дал тебе настой для княжны.
Старуха дрожала.
Губы её шевелились, но звука не было.
Радомир мягко сказал:
— Не пугайте старую няньку. Она много лет служила дому. Её разум мог помутиться от ночного страха.
— Как вовремя, — сказала я.
Он посмотрел на меня.
— Княгиня, вы сейчас готовы обвинить каждого, кто не согласен с вами.
— Нет. Только тех, кого называют рядом с ядом.
— Сивка не называла меня.
Гридница стихла.
Он сказал это слишком быстро.
Яромира медленно повернула голову к нему.
Добрыня тоже.
Радомир понял ошибку сразу.
Но слово уже вышло.
Я шагнула ближе.
— Я не произносила вашего имени.
Миронег опустил взгляд.
На мгновение.
Всего на мгновение.
Но я увидела.
Радомир улыбнулся. Уже иначе. Жёстче.
— Мне сообщили, что старая нянька бредит моим именем. В таком доме слухи ходят быстрее вас, княгиня.
— Слухи, — сказала я. — Или люди Миронега?
Миронег поднял глаза.
— Осторожнее.
— Я уже слышала.
Святозар вдруг поднялся со своего места.
— Черноречье требует ясности. Если Милена обвиняет стужских бояр без доказательств, её слова позорят мой род. Если она говорит правду — Волчий дом гнил изнутри. В обоих случаях её нельзя держать у постели князя.
Вот и он.
Мой род.
Которому выгодна любая моя гибель, если её можно красиво предъявить.
— Ты очень переживаешь за моё положение, Святозар, — сказала я.
— За род.
— Я так и сказала.
Он побледнел.
В гриднице кто-то нервно усмехнулся и сразу замолчал.
Миронег поднял руку.
— Видите? Пятая княгиня спорит со всеми. С мужним домом. С родным домом. С волхвами. С церковью. Она вносит смуту.
— Нет, — сказала я. — Я называю то, что вы привыкли хоронить.
— Тогда назовите доказательство.
Вот оно.
Главный удар.
Не правда. Доказательство.
Я могла рассказать о Хвое. Но Хвоя не пришла бы подтвердить. Могла говорить о Тихоне. Он ранен. О Борьке — мальчишка со стрелой в спине. О Сивке — старая нянька, которую уже назвали помутневшей. О восковой печати — её можно объявить украденной. О словах Остромира — трус, спрятавшийся в кладовке.