Добрыня снова ударил в дверь.
Варка стояла посреди бани, глядя на дым, и вдруг прошептала:
— Вот так она и кричала.
Я подошла и ударила её по плечу мокрой тканью.
— Потом вспомните. Сейчас живём.
Она моргнула.
Потом сжала зубы и кивнула.
Мы опустились ниже. Дым густел. Глаза щипало. В горле заскребло.
Снаружи кто-то крикнул.
Далеко.
Или близко — дым уже путал звук.
Добрыня ударил дверь третий раз.
Доска треснула, но не поддалась.
Я прижала к груди свёрток с женскими именами и вдруг поняла: если мы сгорим здесь, всё повторится почти точно.
Женщина.Дверь.Дым.Ожидание.
Только теперь пятая уже знала, что не должна молчать.
Я вдохнула через мокрую ткань и закричала так громко, как смогла:
— Ратибор!
Не «князь».
Не «помогите».
Его имя.
За дверью что-то грохнуло.
Потом раздался голос.
Хриплый. Злой. Живой.
— Отойти от двери!
Добрыня отступил, закрывая нас плечом.
Снаружи ударил топор.
Один раз.
Второй.
На третьем ударе треснула не только дверь.
Треснуло прошлое.
Глава 37 Дверь, которую открыли
Топор ударил снова.
Дверь вздрогнула, но не рухнула.
Дым уже лез в глаза так, что мир стал серым и мокрым. Я держала у лица влажную ткань, другой рукой прижимала к груди свёрток: рубаху Рогнеды, бересту Огнеславы, дощечку с именами. Вещи были лёгкие, почти ничего не весили.
И всё равно казалось, что я держу на руках четырёх женщин.
Варка кашляла рядом, сидя на полу. Любомир пытался мокрой простынёй заткнуть щель под стеной, откуда валил дым. Добрыня стоял у двери, готовый ударить изнутри, если та поддастся.
— Отойти! — снова хрипнул Ратибор снаружи.
Голос был сорванный.
Злой.
Живой.
Я закрыла глаза на миг.
Он пришёл.
Не послал людей.Не стал ждать.Не велел сначала позвать Яромиру, совет, ключницу, волхва, закон.
Пришёл сам.
Топор ударил в третий раз.
Доска треснула.
На четвёртом ударе в баню ворвался свет.
Не яркий — серый утренний, дымный, холодный. Но после густого мрака он показался почти невозможным.
Добрыня навалился плечом изнутри. Снаружи кто-то ударил ещё раз. Дверь с хрустом сорвалась с нижней петли и повисла криво.
Ратибор стоял на пороге.
В одной руке топор. Второй он держался за косяк.
Лицо белое до синевы. Глаза лихорадочные. Волосы прилипли ко лбу. На рубахе у груди снова проступили тёмные пятна — то ли пот, то ли кровь из старой раны, то ли яд опять взял своё.
Но он стоял.
И смотрел только на меня.
— Жива? — спросил он.
Я хотела ответить резко. Что-то вроде: «Как видите». Или: «Пока вы не научитесь лежать, всем придётся жить из упрямства».
Но из горла вышел только кашель.
Ратибор шагнул внутрь.
— Назад! — рявкнула я, когда поняла, что он собирается войти глубже. — Тут дым!