Я посмотрела на спящего Ратибора.
— Пока оно останется здесь.
— А если он проснётся?
— Тогда узнаем, кого он решит спасти первым: князя, дом или женщину с чужим именем.
Добрыня ничего не понял. Или сделал вид.
И это было разумно.
Я пошла к двери.
На пороге обернулась.
Ратибор спал. Тяжело, беспокойно, но дышал. Возле его руки на покрывале лежала моя забытая окровавленная ткань. Маленькое пятно красного на тёмной шерсти.
Слишком много крови было связано между нами за эти дни.
Чужой.Мёртвой.Княжьей.Моей.
И теперь ещё одно имя легло между нами, опаснее всех следов.
Александра.
Если оно выйдет за эту дверь, меня уничтожат быстрее, чем любой яд.
Но если Ратибор сохранит его — это будет уже не приказ.
Это будет выбор.
Глава 27 Конюший не врёт
К конюшням я шла почти бегом.
Добрыня шагал рядом, как каменная стена на ногах. За нами — двое дружинников с факелами. Ночь уже стала серой перед рассветом, но темнота всё ещё держалась за углы двора. В снегу путались следы: сапоги, полозья, капли крови, отпечатки конских копыт.
Слишком много следов.
Когда следов слишком много, их тоже можно использовать как ложь.
Конюшни встретили нас запахом сена, навоза, кожи, дыма и тёплых лошадиных тел. После ледника этот запах показался почти живым. Грубым, тяжёлым, настоящим.
У старой стойловой стены, на расстеленной рогоже, лежал Тихон Конюший.
Я узнала его не сразу. На пристани он казался крепким, сухим мужчиной, который сам похож на старое дерево: молчаливое, упрямое, пережившее много зим. Теперь лицо у него стало серым, губы посинели, а правая рука была прижата к боку. Между пальцами темнела кровь.
Рядом суетился молодой конюший с испуганными глазами.
— Не трогать его, — сказала я сразу.
Парень отдёрнул руки.
— Я только…
— Ты уже «только» достаточно. Воду. Чистую. Ткань. Мёд. Нож — прокалить.
Добрыня рявкнул:
— Слышали?
Люди бросились выполнять.
Я опустилась рядом с Тихоном.
— Слышишь меня?
Он открыл глаза не сразу. Взгляд мутный, но осмысленный. Хорошо. Очень хорошо.
— Княгиня, — выдохнул он. — Коням… не место бабам.
— Согласна. Но люди опять попытались умереть без моего разрешения.
Его губы дрогнули. Почти улыбка.
— Резкая ты.
— Рана тоже.
Я осторожно убрала его руку.
Нож вошёл под рёбра сбоку. Не очень глубоко, если повезло. Если не повезло — мог задеть внутренности. Крови было много, но не фонтаном. Значит, крупный сосуд цел. Пока.
Пока.
Я ненавидела это слово.
— Кто ударил?
Тихон закрыл глаза.
— Не видел.
— Лжёшь.
— Не видел лица.
— А что видел?
Он тяжело вдохнул и тут же скривился.
— Рукав.
— Какой?
— Тёмный. Медная застёжка. Кривой крюк.