— Кто сказал тебе эти слова?
— Какие?
— Про дым.
Я нахмурилась.
— Никто.
Но по его лицу поняла: кто-то говорил.
Добрава?
Фраза всплыла из чужой памяти — не моей, не Милены. Может, из плата. Из нитей. Из того, что этот дом слишком долго носил в себе.
Ратибор спрятал страницу за пояс.
— Слушай внимательно. Про Добраву спрашивай только у тех, кто её любил. Про Рогнеду — только у тех, кто её боялся. Про Огнеславу — ни у кого при свете.
— А про Ладу?
Он подошёл к двери.
На пороге остановился.
— Если хочешь жить, не ищи Ладу.
Я сжала край стола.
— Почему?
Ратибор не сразу ответил.
За дверью скрипнул снег. Где-то вдалеке протяжно завыл волк. Малуша стояла у стены, бледная, как полотно, которое так и не дошло до раненого Микулы.
Князь обернулся.
— Потому что Лада опаснее мёртвых.
Дверь закрылась.
Засов лёг снаружи.
А я осталась в дальнем тереме с тремя мёртвыми следами, одним украденным посланием и живой женщиной, которую весь дом заставил считаться исчезнувшей.
Лада.
Третья жена.
Не мёртвая.
Опасная.
И теперь я знала точно: искать надо именно её.
Глава 16 Послание Огнеславы
После ухода Ратибора в дальнем тереме стало пусто.
Не тихо — именно пусто.
Будто князь унёс с собой не только обожжённую страницу Огнеславы, но и часть воздуха. На столе остались береста, гребень, зубец Рогнеды и чёрная сонница. Маленькие вещи мёртвых женщин. Хрупкие. Беспомощные. И всё равно опаснее ножа.
Малуша стояла у стены и не двигалась.
— Он нас убьёт? — спросила она наконец.
— Нет.
— Вы так уверенно говорите.
— Я пытаюсь.
Девушка медленно подошла к столу, посмотрела на место, где лежала обожжённая страница.
— Зря он забрал.
— Да.
Я провела пальцем по старому полотну, в которое Всеслава завернула страницу. На ткани остался тёмный след. Не текст — только копоть по краю, пятна, слабые отпечатки строк. Ратибор забрал саму вещь, но не всё, что она оставила.
Как часто бывает с доказательствами.
Люди думают: спрятал нож — и преступления не было.
А кровь уже впиталась в пол.
— Дай лучину ближе, — сказала я.
Малуша послушно поднесла огонёк.
Я наклонилась над тканью. Отпечаток был слабый, разорванный, но отдельные чёрточки виднелись. Там, где страница касалась полотна, сажа перенесла часть букв. Не полностью. Но мне и не нужно было полностью.
Я помнила строки.
«…пятая не должна пить…»
«…если огонь станет синим…»
И ещё обрывки выше. Тогда, в кладовой, я смотрела не так долго. Слишком мало. Но судебная память — странная вещь. Лицо убитого, положение руки, след на коже — всё иногда всплывало позже, когда уже не ждёшь.
Я закрыла глаза.
Огнеслава писала неровно. Не как отец Климент. Не как Остромир. Буквы вытянутые, будто рука торопилась или дрожала. Строки начинались чуть в стороне одна от другой.