Лада жива?
В груди словно открылась холодная яма.
— Вы знали.
— Я много чего знаю.
— И всё равно позволили всем считать её беглянкой? Предательницей?
— Это спасло ей жизнь.
— Или спасло вам лицо?
Он резко повернул голову.
Попала.
Я видела.
И пожалела не о словах — о том, что они оказались правдой только наполовину. А половинчатая правда иногда ранит хуже лжи.
Ратибор подошёл к окну. На несколько секунд я видела только его спину: широкие плечи, тёмный мех, рука на поясе. Человек, который привык держать дом, землю, дружину, мать, ребёнка, мёртвых жён и живую вину — всё на себе. И всё равно не удержал.
— Ты думаешь, я стёр их, — сказал он, не оборачиваясь.
— А разве нет?
— Я прятал то, что могло убить живых.
— И этим помог тем, кто убивал.
Он обернулся.
Гнева уже не было.
Это было хуже.
— Да.
Одно слово.
Тяжёлое.
Настоящее.
Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не жалость. Нет. Жалость к нему была бы слишком простой. Скорее понимание: передо мной не чудовище из слухов. И не невиновный страдалец.
Передо мной человек, который каждый раз выбирал молчание — и каждый раз называл это спасением.
— Тогда почему сейчас снова хотите забрать следы? — спросила я тише.
— Потому что если их увидит Святозар, Черноречье получит повод обвинить меня до пятой ночи. Если увидит Велемудр, огни скажут то, что ему нужно. Если увидит Ждан, ты не доживёшь до утра. Если увидит Твердята…
Он замолчал.
— Что?
— Тогда кто-то другой не доживёт.
Мы стояли друг напротив друга, а между нами лежали мёртвые имена.
Добрава.
Рогнеда.
Лада.
Огнеслава.
И я — пятая.
Ещё живая.
Пока.
Ратибор протянул руку к обожжённой странице.
Я накрыла её ладонью.
— Нет.
— Милена.
— Вы уже забирали у них голос.
— Я заберу это, чтобы у тебя осталась жизнь.
— Мне нужна не такая жизнь.
— Другой может не быть.
— Тогда я хотя бы буду знать, за что умираю.
Он смотрел на мою руку. Потом на лицо.
Долго.
И вдруг сказал:
— Ты не похожа на неё.
Я не спросила, на кого.
На Милену.
На Добраву.
На остальных.
На всех женщин, которые в его доме учились молчать.
— Может, поэтому я ещё жива.
Он осторожно взял мою руку за запястье.
Не как Святозар.
Не больно.
Но крепко.
Тело Милены всё равно напряглось. Ратибор почувствовал. Его пальцы чуть ослабли.
Он поднял обожжённую страницу.
Я могла вырвать. Закричать. Ударить.
Не сделала.
Потому что он оставил на столе бересту. Гребень. Зубец. Чёрную траву.
Взял только страницу Огнеславы.
Почти уступка.
Почти доверие.
Почти кража.
— Я верну, — сказал он.
— Когда?
— Когда буду уверен, что ты не сожжёшь этим дом.
— Дом уже пахнет дымом, княже.
Он посмотрел на меня так, будто вспомнил что-то очень старое.