— Кто?
Глаза у неё наполнились слезами.
— Сказали молчать.
Во дворе стало тихо.
Слишком тихо.
Женщины у колодца отступили. Караульный у терема смотрел в сторону, будто снег на стене вдруг стал очень интересным.
Я почувствовала, как поднимается злость.
Не горячая.
Холодная.
Такая, с которой удобно резать ткань, вскрывать кожу и записывать факты в протокол.
— Кто сказал?
Малуша заплакала беззвучно.
— Я не слышала имени.
— Что слышала?
Она сглотнула, поморщилась от боли.
— Только одно слово.
Я наклонилась ближе.
— Какое?
Малуша подняла на меня испуганные глаза.
— Лада.
За моей спиной кто-то резко вдохнул.
Я медленно обернулась.
У крыльца стоял Твердята Кривой.
Смотрел на нас.
И улыбался так, будто только что понял: пятая жена всё-таки умеет читать следы.
Но следы теперь будут оставлять на живых.
Глава 17 Не трогайте моих
Твердята Кривой улыбался.
Не широко. Не радостно. Так улыбаются люди, которые знают: им ничего не будет.
Малуша сидела на снегу у колодца, прижимая ладонь к разбитой губе. Плат съехал на плечо, волосы выбились, щека быстро наливалась красным. Кувшин лежал рядом черепками. Вода уже впиталась в снег и стала тёмным пятном у её коленей.
Вокруг стояли женщины.
Смотрели.
Молчали.
Я слишком хорошо знала этот круг молчаливых свидетелей. В моём мире они потом говорили следователю: «Мы ничего не видели». «Она сама упала». «Они просто ругались». «Мы не хотели вмешиваться».
Здесь говорили бы иначе.
«Так вышло».«Служанка сама виновата».«Не надо было слушать».«Не надо было ходить одной».
Я опустилась перед Малушей на колени.
— Убери руку.
Она замотала головой.
— Госпожа, не надо.
— Убери.
Голос у меня получился жёстче, чем я хотела. Малуша вздрогнула, но послушалась.
Рассечённая губа. Удар справа. Щека распухает. Зубы целы — уже хорошо. Под нижней губой кровь смешалась со снегом. На шее следов пальцев нет. Значит, не душили. Просто били. Быстро, сильно и так, чтобы поняла.
— Голова кружится?
— Нет.
— Тошнит?
— Нет.
— В глазах двоится?
— Нет, госпожа.
— Встанешь?
Она попыталась, но ноги дрогнули.
Я подхватила её под локоть.
И только тогда заметила: у Твердяты взгляд задержался именно на моей руке, поддерживающей служанку.
Ему было смешно.
— Служка воду несла, — сказал он лениво. — Ноги не удержали. Зима, княгиня. Скользко.
Я подняла на него глаза.
— Скользко у неё было справа от лица?
Несколько женщин у колодца опустили головы.
Твердята чуть прищурился.
— Острый язык у пятой жены.
— А у тебя люди с медными застёжками на рукавах.
Улыбка исчезла.
Ненадолго.
Но исчезла.
Любомир, стоявший у крыльца, медленно выпрямился. Караульный перестал смотреть на стену. Даже женщины перестали дышать слишком громко.