Двор застыл.
Я знала, что говорю опасно.
Знала.
Но Малуша сидела на снегу, и кровь на её губе была настоящей. Не политической. Не родовой. Не удобной. Просто кровь девочки, которая вчера боялась даже громко произнести имя Лады.
Ратибор тихо сказал:
— Милена.
Предупреждение.
Я не остановилась.
— Её ударили из-за меня. Потому что она видела тень у моего окна. Потому что слышала имя. Потому что кто-то решил: если нельзя пока ударить пятую жену, можно ударить ту, кто рядом с ней.
Яромира смотрела холодно.
— До Ночи Пяти Огней нельзя поднимать страх.
— Страх уже подняли. Просто вы хотите, чтобы он ходил тихо.
Ратибор резко повернул голову.
— Довольно.
— Нет, не довольно.
Слово вырвалось само.
Я посмотрела на него. На князя, который скрывал смерти ради мира. На мужчину, который умел запретить правду одним движением руки. На человека, который вчера забрал у меня страницу Огнеславы и сказал, что иногда молчат ради живых.
— Малуша — живая. Вот она. Перед вами. Не имя в книге. Не пустое место на стене. Не слух после смерти. Её ударили сейчас. При ваших людях. В вашем доме.
Он молчал.
— Если вы опять велите не шуметь, завтра они ударят сильнее.
Любомир опустил глаза.
Добрыня смотрел на Ратибора.
Твердята больше не улыбался. Он ждал.
Вот в чём была его сила. Не в руках. Не в ноже. В привычке ждать, что власть выберет тишину.
Я шагнула ближе к Ратибору.
— Не трогайте моих.
Сказала — и только потом поняла, что именно сказала.
Моих.
Малуша подняла голову. Слёзы стояли у неё в глазах, но в них появилось что-то ещё. Не вера даже. Изумление.
Ратибор тоже услышал.
— Твоих? — спросил он тихо.
Я сглотнула.
Отступать было поздно.
— Моих.
Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Будто это слово оказалось важнее всех моих обвинений.
Потом повернулся к Добрыне.
— Кто стоял в ночном карауле у дальнего терема?
Добрыня сразу ответил:
— Неждан и Борька.
— Где они?
— Один у конюшни. Второй должен быть у стены.
— Допросить обоих.
Твердята шагнул вперёд.
— Княже, из-за служки…
Ратибор даже не повысил голоса:
— Я не закончил.
Твердята остановился.
— Всех, кто носит медные застёжки с кривым крюком, — продолжил князь, — ко мне. Кто снимет — руки переломаю. Кто спрячется — повешу на воротах как вора.
Двор замер.
— Кривой, — сказал Ратибор.
Твердята поднял подбородок.
— Княже.
— Твои люди ходят с такими застёжками?
Пауза была короткой.
Но все её услышали.
— У многих похожие, — сказал Твердята.
— Я спросил не о многих.
— У моих есть.
— Тогда начнёшь с них. Сам приведёшь.
— Моих людей обвиняют по словам девки и горячечной жены?
Ратибор подошёл к нему вплотную.