Он обнял меня осторожно, будто я могла рассыпаться, как береста. А я вдруг поняла, что больше не хочу стоять одна всё время. Не потому что не могу.
Потому что могу выбрать иначе.
— Не прощаю дверь, — сказала я ему в плечо.
— Знаю.
— И молчание.
— Знаю.
— И если снова решите что-то скрыть ради дома, я вас сама положу на лечебную лавку и привяжу.
Он тихо выдохнул.
Почти смех.
— Добрыня поможет.
— Варка будет держать.
— Тогда я обречён.
Я закрыла глаза.
За окном ветер стал тише.
Дальний терем больше не казался местом, где ждут смерти. Он был холодным, скрипучим, полным теней. Но теперь здесь лежало письмо Милены. Нож Милены. Моё первое имя. Моё второе имя.
И дверь, которую никто больше не имел права закрыть снаружи.
Когда мы вышли из терема, в коридоре стояла Ясна.
Конечно, не одна — Малуша держала её за руку, а Варка за спиной делала вид, что она здесь случайно и вообще мимо шла с ковшом.
Ясна посмотрела на меня внимательно.
— Вы останетесь?
Я присела перед ней.
— Да.
— Как Милена?
Я взяла её маленькие холодные пальцы.
— Как Милена. И как Александра. Только это имя пока для своих.
Малуша округлила глаза, но промолчала.
Ясна кивнула так серьёзно, будто получила государственную тайну и уже решила хранить лучше всех бояр.
Потом вдруг обняла меня.
Крепко.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда завтра надо записать, что вы не умерли.
Я посмотрела на Ратибора.
Он стоял рядом. Не впереди. Не за мной.
Рядом.
— Завтра, — сказал он.
Я поднялась.
Впереди были суды, похороны, Черноречье, Миронег, которого ещё рано считать побеждённым, и земля, где правда всегда стоила крови.
Но впервые с того утра, когда я услышала «Дышит. Жаль», мне показалось: жить здесь можно не только назло.
Можно — вслух.
Эпилог Летопись пятой жены
Отец Климент долго не мог начать.
Перо стояло над чистой страницей, капля чернил дрожала на кончике и никак не падала. За маленьким окном малой церкви серело утро. Не то, прежнее, тревожное, с дымом и криками, а обычное северное утро: холодное, тихое, с тонким инеем на рамах и запахом мокрой золы от погасших печей.
Остромир сидел рядом и сопел от волнения.
— Отец, чернила сохнут.
— Вижу.
— Может, я?..
— Нет.
Писец сразу втянул голову в плечи.
Климент усмехнулся устало. Лицо у него ещё было жёлтым от синяков, рука дрожала после раны, но глаза смотрели ясно. Он обмакнул перо снова и наконец вывел первую строку.
Не о смерти.
Не о проклятии.
Не о том, что «земля взяла», «вода унесла» или «жар сжёг разум».
Он написал:
«В лето холодной Стужи княгиня Милена Черноречская, пятая жена князя Ратибора Волчьего, назвала кровь четырёх жён и тем спасла землю от лжи».