Но живые.
Радомир впервые потерял мягкость лица.
Совсем ненадолго.
Но я увидела.
Ратибор дошёл до княжьего места.
И сел.
Не потому что был слаб.
Потому что это было его место.
— Совет, — сказал он хрипло, — будет при мне.
Миронег поклонился.
— Мы рады видеть князя.
— Не ври громко. У меня болит голова.
По залу прошёл нервный смешок и сразу умер.
Ратибор посмотрел на меня.
— Ты собрала кровь?
Я поняла, что он имеет в виду не кровь в чаше, не кровь на рубахе, не кровь на снегу.
Имена.
Следы.
Свидетелей.
— Да.
Он кивнул.
— Тогда назови.
Я вдруг почувствовала, как страшно.
Не искать в темноте. Не бежать по лесу. Не сидеть в дымной бане.
А говорить, когда все смотрят.
Потому что теперь от каждого слова зависело, кто умрёт следующим.
Я положила на стол дощечку с именами.
Добава.Рогнеда.Лада.Огнеслава.Пустое место для пятой.
— Пятая жена не кровь отдаст, — сказала я. — А кровь назовёт.
Велемудр, стоявший у дальней стены, поднял голову.
Я посмотрела на него.
— Поправьте, если это ложь.
Он молчал.
Это молчание было громче признания.
Я повернулась к совету.
— Тогда слушайте.
Радомир тихо сказал:
— Осторожно, княгиня. Неверно названная кровь может погубить невинных.
— Знаю.
Я посмотрела на него.
— Поэтому начнём с того, кто должен был стать князем, когда все дети Ратибора умрут.
В этот миг снаружи ударил колокол.
Не церковный.
Тревожный.
Один раз.
Потом второй.
Двери распахнулись, и в гридницу вбежал дружинник с перекошенным лицом.
— Княже! Детский терем!
Ясна.
Мир будто остановился.
— Что? — Ратибор поднялся так резко, что едва не рухнул.
Дружинник сглотнул.
— Дым из окна. Дверь заперта изнутри.
Я не помню, как сорвалась с места.
Только увидела, как Радомир опустил глаза.
И как Миронег Сухорукий впервые позволил себе настоящую улыбку.
Глава 40 Запертая изнутри
Я бежала к детскому терему и не чувствовала ног.
Снег летел из-под сапог, воздух резал горло, за спиной гремели шаги Добрыни. Далеко позади кто-то кричал, чтобы закрыли ворота. Кто-то звал воду. Кто-то повторял имя Ясны так, будто от одного этого девочка могла остаться живой.
Я не обернулась.
Если огонь дошёл до неё — мы опоздали.Если дым — ещё нет.Если яд — неизвестно.
Самое страшное в детях: у них мало времени. То, что взрослый переживёт, ребёнка ломает за минуты.
У крыльца детского терема толпились дружинники и слуги. Из верхнего окна тянулся серый дым — не густой, не огненный, но злой, едкий. Такой дым делает своё дело тихо: сначала щиплет глаза, потом забирает голос, потом силы.
— Отойти! — рявкнул Добрыня.
Люди рассыпались.
У двери стоял молодой стражник, белый как снег.