— От кого? От неё? От мальчика, который мёртв? От служанок, которые боялись собственной тени?
— От человека, которого убили после этой записки.
Радомир посмотрел на меня почти с сочувствием.
— Княгиня, вы всю ночь находите мёртвых женщин и заставляете их говорить вашими словами.
Удар был точный.
В зале зашептались.
Я почувствовала, как внутри поднимается злость, но удержала её. Он этого и хотел. Чтобы я сорвалась. Чтобы стала странной, резкой, опасной пятой женой, которую надо убрать ради порядка.
— Нет, — сказала я. — Я просто читаю то, что живые не успели уничтожить.
Миронег тихо произнёс:
— Иногда письмо перед смертью не правда, а последняя месть.
Я повернулась к нему.
— Вы часто это видели?
— Я долго живу.
— А женщины рядом с вами — нет.
Миронег улыбнулся.
Едва.
Но в глазах его блеснуло.
— Сильные слова. Но совету нужны не слова. Нужна опора.
— Опора у вас всегда одна, — сказала я. — Слабый князь, испуганные люди и удобный наследник.
Радомир вздохнул.
— Видите? Она снова возвращается к власти. Хотя мы говорим о крови.
— Именно о ней. Добрава родила дочь — и умерла. Рогнеда была беременна — и умерла. Лада узнала, что вместо неё готовят ложь, — и стала мёртвой при жизни. Огнеслава нашла строку обета — и умерла за дверью. Неждан мог стать знаменем — и умер, когда перестал быть удобным. Ясну пытались отравить сегодня утром.
Я сделала шаг к столу.
— Это не проклятие. Это наследование.
Тишина стала глубже.
Даже те, кто не хотел понимать, поняли.
Слово «наследование» было опаснее слова «ведьма».
Ведьму можно сжечь.Наследование сжигает роды.
Святозар поднялся.
— Черноречье требует знать: Милена обвиняет Волчий дом в убийстве своих жён?
— Я обвиняю не дом. Я обвиняю тех, кому выгодно, чтобы дом рухнул.
— Ты защищаешь Ратибора?
В его голосе было презрение.
И боль.
Почти настоящая.
— Я защищаю правду.
— Нет, — сказал он тихо. — Ты выбрала клетку.
— Нет. Я выбрала не молчать в ней.
Он хотел ответить, но двери гридницы открылись.
Все повернулись.
Вошёл Ратибор.
На этот раз его не поддерживали под руки.
Это было хуже.
Потому что я видела, какой ценой ему даётся каждый шаг.
Он шёл сам, но слишком прямо. Так ходят люди, которые знают: если чуть согнутся, упадут. На нём был тёмный княжий кафтан, наспех надетый поверх простой рубахи. Пояс застёгнут криво. Лицо бледное, глаза сухие, под ними тени.
За ним шёл Климент — перевязанный, слабый, но живой.
Потом Остромир.
Потом Тихон, которого вели двое конюших.
Потом Борька, серый от боли.
Потом Варка.
Потом Сивка.
Живые свидетели входили в гридницу один за другим.
Не красивые.Не сильные.Не удобные.