Слух действительно был стрелой, которой не нужен лучник.
Он летел сам.
У гридницы уже стояли люди пяти сторон.
Волчьи дружинники — у правой стены, мрачные, злые, ещё верные, но уже испуганные тем, что князь слаб. Черноречские люди Святозара — слева, в тёмных плащах, с глазами тех, кто пришёл не защищать меня, а считать выгоду. Старые стужские бояре — ближе к столу. Люди Миронега — спокойно, почти незаметно. У дверей малой церкви стояли южные книжные люди, растерянные без Климента.
Пять родов ещё не были названы вслух.
Но уже сошлись.
И каждый принёс свой нож.
Радомир стоял у высокого стола.
Не на княжьем месте. Как Миронег до него. Все они были слишком осторожны, чтобы сесть туда раньше времени. Но стоял так, что люди невольно поворачивались к нему за объяснением.
Мягкое лицо. Спокойный голос. Тёмная одежда без лишнего серебра. Он выглядел не как человек, названный в записке мёртвой женщины.
Он выглядел как тот, кто переживает за дом.
— Княгиня, — сказал он, когда увидел меня. — Мне жаль.
Я остановилась у входа.
— Кого?
В гриднице стало тише.
Он понял вопрос.
И всё же улыбнулся печально.
— Предславу. Неждана. Ясну. Вас. Всех нас.
— Очень широкая жалость. В ней удобно спрятаться.
Святозар, стоявший у боковой лавки, усмехнулся.
— Милена, ты снова начинаешь с яда.
— Устала ждать, пока его поднесут в чаше.
Яромира вошла следом за мной.
И гридница поднялась.
Даже Радомир.
Даже Миронег, который сидел в тени ближе к стене и держал сухую руку у груди.
Яромира не стала садиться.
— Большой совет будет сейчас.
Миронег мягко склонил голову.
— Княгиня-мать, большой совет требует князя.
— Князь жив.
— Но не здесь.
— Будет.
Я резко посмотрела на неё.
Она не повернулась.
Ратибор не должен был вставать. Не после яда, дыма и обморока у бани. Но Яромира сказала это так, будто уже решила за него и за смерть тоже.
Радомир шагнул вперёд.
— Мы все молимся о здравии Ратибора. Но если он не сможет говорить, совет должен защитить землю от распада.
— И кто будет говорить вместо него? — спросила я.
Он встретил мой взгляд.
— Тот, кому поверят.
— Вы?
— Если роды решат.
Добрыня сдвинулся, но Яромира остановила его одним взглядом.
Нельзя было бить Радомира.
Не здесь.
Не сейчас.
Он хотел выглядеть мягким. Значит, нам нельзя было казаться зверями.
— Предслава оставила записку, — сказала я.
В зале прошёл шёпот.
Радомир опустил глаза.
— Мне сказали.
— В ней ваше имя.
— Да.
Слишком спокойно.
— И?
Он поднял голову.
— И я скорблю, что женщина, измученная горем по Неждану, перед смертью повторила слух, который уже ходил по двору.
— Она написала, что Неждан услышал ваше имя.