— Бумагу можно сжечь. Кость выбросить. Монету подкинуть. Плат спрятать. Память труднее отнять, если человек ещё дышит.
Я посмотрела на плат Добравы.
На изнанке у края ткань была чуть толще. Я наклонилась, машинально проверяя шов.
— Подождите.
Всеслава напряглась.
Я осторожно перевернула угол плата.
С изнанки, почти невидимо с лицевой стороны, были вышиты маленькие волчьи головы. Пять. Совсем крошечные. Серой нитью по белому.
Одна.
Две.
Три.
Четыре.
Пять.
У меня похолодела спина.
— Добрава была первой, — сказала я.
Малуша подошла ближе.
— Что?
— Она была первой женой. Почему на её плате пять волчьих голов?
Всеслава смотрела на вышивку так, будто видела её впервые.
И это испугало меня сильнее всего.
Она знала ключи. Сундуки. Двери. Тайники. Знала, где лежит память мёртвых женщин.
Но этого не знала.
Я коснулась пятой маленькой головы.
Нить была старой. Не свежая подделка. Добрава сама вышила это давно. Очень давно.
Значит, ещё первая жена знала о пятой.
Или боялась её.
Или ждала.
Всеслава медленно забрала плат из-под моих пальцев.
— Мы уходим.
— Но…
— Сейчас.
Её голос стал таким, что спорить было нельзя.
Она быстро завернула вещи, закрыла сундук, повернула ключ. Малуша схватила рулон полотна. Мы вышли из кладовой почти бегом.
У двери Всеслава остановилась и посмотрела на меня.
— Никому.
— Ратибору?
— Особенно князю.
— Почему?
Она долго молчала.
Потом сказала:
— Потому что Добрава умерла, когда он ещё верил, что может спасти тех, кого любит.
Ключ повернулся в замке.
Щёлкнул.
И четыре пустых места снова остались за дверью.
Но теперь они были уже не пустыми.
Теперь у каждой мёртвой женщины была вещь.
И у первой — тайна, которой не должно было быть.
Пять волчьих голов.
На плате первой жены.
За три дня до моей пятой ночи.
Глава 15 Князь и мёртвые имена
Кровь на рукаве к вечеру потемнела.
Она уже не была красной. Стала бурой, почти чёрной, будто ткань сама решила помнить Микулу лучше, чем дружина, Ждан и все, кто утром стоял во дворе и спорил, можно ли женщине трогать рану.
Малуша пыталась отстирать пятна в тазу у печи. Тёрла так усердно, что вода плескалась на пол.
— Оставь, — сказала я.
— Княгиня Яромира увидит.
— Она и так знает.
— Княгиня Яромира всегда знает, но всё равно сердится, когда видит.
Я почти улыбнулась.
Почти.
На столе передо мной лежал сложенный кусок старого полотна, который Всеслава велела взять для Микулы. Мы принесли его из кладовой, но я так и не успела передать. Сначала Малуша боялась, что нас снова позовут. Потом боялась, что не позовут. Потом я заметила, что край свёртка сложен странно.
Слишком плотно.