Она вынула из сундука сложенный плат.
Ткань была светлая, тонкая, с вышивкой по краю. Не ветошь. Хорошая вещь. Очень хорошая. На одном углу — маленькие цветы и птицы, вышитые жёлтой и белой нитью. Плат давно лежал без движения, но хранил запах сухих трав.
— Добрава? — спросила я.
Всеслава положила его на стол.
— Первая княгиня любила светлое.
Я коснулась края двумя пальцами.
Не знаю, почему это оказалось так больно.
До этого Добрава была для меня строкой в чужой истории: первая жена, роды, болезнь, горький корень, Ясна. Теперь она стала женщиной, которая выбирала нити, держала иглу, возможно, вышивала у окна, пока ребёнок спал рядом.
— Она сама вышивала?
— Сама. Говорила, что руки должны помнить радость, а не только работу.
Слова прозвучали неожиданно мягко.
Я подняла взгляд.
Всеслава уже снова была каменной.
— А это, — сказала она и положила рядом маленький тряпичный узел, — из бани принесли после Рогнеды. Думали выбросить.
Я развязала узел.
Зубец гребня.
Не тот, что дала Варка. Другой. Такой же водный узор. Такая же потемневшая кость.
Мой собственный спрятанный зубец будто ожёг руку изнутри.
— У неё гребень сломался не один раз, — сказала я.
— У гордых женщин часто ломаются гребни.
— Особенно если ими цепляются за дверь.
Всеслава резко посмотрела на меня.
Значит, она знала.
Или догадалась.
Малуша стояла белая, но молчала. Умница.
Всеслава достала третий свёрток. На этот раз маленький кожаный мешочек. Бросила на стол. Внутри звякнул металл.
Я вытряхнула на ладонь монету.
Круглая, тёмная от времени. Не местная. На одной стороне — странный знак, похожий на птицу или корабль. На другой — грубые черты чужих букв.
— Лада, — сказала Всеслава.
Третья жена.
Та, что якобы сбежала с любовником.
— Варяжская?
— Говорили, её нашли в её горнице после побега.
— Если человек бежит, он не всегда оставляет деньги.
— Если хочет, чтобы подумали о варяге, оставляет.
Я медленно подняла глаза.
Всеслава смотрела прямо.
Вот теперь она не просто показывала. Она говорила.
Осторожно, через вещи, но говорила.
— Кто нашёл монету?
— Твердята.
Имя легло между нами тяжёлым камнем.
Малуша едва слышно прошептала:
— Кривой?
Всеслава закрыла мешочек.
— В княжьем доме мало людей с таким лицом.
Твердята нашёл монету. Твердята говорил Ждану, что дом рухнет, если князь станет слушать меня. Твердята мог быть у бани. Твердята мог исполнять чужие приказы.
Не убийца всего.
Но рука. Очень вероятно — рука.
— А Огнеслава? — спросила я.
Всеслава молчала так долго, что я решила: не покажет.
Потом она подошла к самой дальней полке. Там стоял маленький деревянный ларец без украшений. Ключ к нему был у неё на шее, под одеждой.