Яромира резко вдохнула.
— Это подброс.
— Скорее всего.
— Чтобы обвинить Предславу?
— Или связать Ясну, яд и плащ в одну удобную историю.
Добрыня посмотрел на меня.
— Тогда у нас опять ничего.
— Нет. У нас есть то, что кто-то спешит. И спешит грубо.
Всеслава вдруг сказала:
— Предслава не стала бы брать бусину Ясны.
— Почему?
— Она не выносит девочку. Но не трогает детские вещи. Никогда. У неё был свой ребёнок.
— Неждан?
Всеслава помолчала.
— Неждан не был ей сыном по крови.
— Тогда кто он?
Яромира закрыла глаза.
— Сын Глеба от рабыни.
Добрыня сжал челюсть.
— Значит, всё-таки кровь Волчьего дома.
— Да, — сказала Яромира. — Слабая, незаконная, но кровь. Миронег мог сделать из него знамя, если бы Ратибор пал.
— А Предслава?
— Предслава растила его, потому что своих не осталось.
Вот оно.
Не мать по крови.
Мать по потере.
Такая женщина могла хотеть Неждану княжеского места. Могла ненавидеть Ясну. Могла носить чёрное кольцо. Могла быть удобной рукой Миронега.
Но могла и стать следующей подставленной.
— Где она сейчас? — спросила я.
Всеслава побледнела.
— В своей горнице.
— Идём.
Мы нашли Предславу не сразу.
Её горница была пуста.
Постель не смята. Чаша с водой нетронута. На столе лежала вышивка — незаконченная. Тёмная ткань, серебряная нить, маленькие стежки.
На стене — старый детский поясок.
Нежданов.
У окна снег был втоптан. Узкие следы уходили к заднему переходу.
Добрыня поднял руку.
— За ней.
Но я смотрела не на следы.
На стол.
Там, под ножницами, лежала полоска бересты.
Я развернула её.
Почерк был неровный, торопливый.
«Я не травила девочку. Я открывала дверь Добраве. Она сама просила впустить человека с лекарством. Я думала — спасаю. Потом поняла. Поздно. Неждана убили за то, что он услышал имя Радомира. Если хотите правду — ищите не меня. Ищите того, кто стал бы князем, когда все дети умрут».
Внизу было одно слово:
«Простите».
Я не сразу поняла, кому оно.
Добраве.Ясне.Неждану.Ратибору.Или себе.
За дверью раздались быстрые шаги.
Вбежал мальчишка из конюшен, задыхаясь.
— Воевода! У старого колодца… женщина… висит…
Всеслава пошатнулась.
Яромира побелела.
А я уже знала.
Потому что такие записки оставляют не те, кто собирается бежать.
Мы бросились к заднему двору.
Снег там был нетронутым только у стен. У старого колодца толпились слуги. Добрыня разогнал их одним рыком.
Предслава висела на ремне, перекинутом через колодезную балку.
Тёмное платье. Босые ноги. Серебряной каймы нет.
Лицо спокойное.
Слишком спокойное.
Я подошла ближе, и первое, что увидела: под ногтями у неё была земля.
Она боролась.
— Снять, — сказала я.
Добрыня перерезал ремень. Мы опустили тело на снег.