— Не знаю, о чём речь, — сказал Твердята.
— Зато я знаю.
— Княгиня везде видит следы.
— А ты везде оставляешь грязь.
Малуша тихо охнула:
— Госпожа…
Я встала. Снег прилип к подолу, колени промокли, пальцы заледенели. Но злость грела лучше печи.
— Кто бил? — спросила я.
Никто не ответил.
— Кто видел?
Молчание.
— Кто стоял у колодца, когда она пришла?
Женщины отступили ещё на шаг.
Твердята усмехнулся.
— Не бояре на совете, чтобы тебе ответы держать.
— Нет. Люди. Поэтому и спрашиваю.
— Люди жить хотят.
— А Малуша нет?
Он посмотрел на служанку.
Так, как смотрят на разбитый кувшин.
— Малуша — девка. Сегодня губа, завтра забудет.
Я шагнула к нему.
Любомир двинулся следом, но не успел.
— Ещё раз скажешь о ней так, — произнесла я тихо, — я забуду, что в этом доме княжья жена не дерётся.
На дворе стало очень тихо.
Твердята посмотрел на меня сверху вниз. Он был широким, тяжёлым, с перекошенным лицом и глазами человека, который привык, что слабые сами отходят с дороги.
— А если не забудешь?
Я не успела ответить.
За спиной раздался голос Ратибора:
— Тогда напомню я.
Все разом опустили головы.
Ратибор шёл от гридницы. Без спешки. Но двор расступался перед ним так быстро, будто его шаги сами толкали людей в стороны. За ним — Добрыня Каменный и двое дружинников.
Князь остановился рядом со мной.
Сначала посмотрел на Малушу.
Потом на меня.
Потом на Твердяту.
— Что здесь?
— Служанка упала, княже, — сказал Твердята.
— Ложь, — сказала я.
Добрыня поднял брови, но промолчал.
Ратибор не посмотрел на меня сразу.
— Докажи.
— Удар справа. Костяшками или рукоятью. Если бы упала на кувшин, порезала бы ладонь или щёку о черепки. Если упала на лёд — был бы ссадина на подбородке, на скуле, на колене. Здесь точный удар по губе. Её не хотели убить. Её хотели заставить молчать.
Малуша заплакала беззвучно.
Твердята фыркнул.
— Баба посмотрела на губу и уже суд творит.
— Нет, — сказал Ратибор.
Он повернулся к Твердяте.
— Она следы назвала.
От этих слов по двору прошёл шорох.
Не защита. Не доверие. Но признание: сказанное мной не просто бабий шум.
Яромира появилась у крыльца женского терема. Как всегда — без суеты. Чёрный плат, прямой стан, лицо, на котором даже тревога выглядела как порядок.
— Из-за служанки подняли весь двор? — спросила она.
Я повернулась к ней.
— Её избили.
— Служанки должны знать, где ходить и с кем говорить.
Малуша сжалась.
Во мне что-то оборвалось.
— Нет.
Яромира медленно перевела на меня взгляд.
— Что — нет?
— Нет, она не должна получать удары за то, что служит мне. Нет, её боль не меньше только потому, что она служанка. И нет, я не буду делать вид, что разбитая губа — это плохая походка.