Я ощутила, как внутри всё провалилось.
— Не произносите это.
Он смотрел на меня так, будто видел сквозь жар, боль, яд и чужое лицо.
— Это… твоё.
Я не знала, что страшнее: что он сказал это или что в его голосе не было обвинения.
Только усталое узнавание.
— Нет, — сказала я. — Моё имя Милена.
— Лжёшь плохо.
Я почти рассмеялась.
Глупо. Нервно. На грани.
— Вы при смерти, княже, а всё ещё спорите о качестве моей лжи.
— Не при смерти.
— Пациенты часто ошибаются.
— Князья — редко.
— Сейчас вы не князь.
Он закрыл глаза. На лице мелькнула тень боли.
— Тогда кто?
Вопрос был тихим.
Слишком тихим.
Я не ответила сразу.
В этом была вся суть: если снять с него князя, меч, гривну, власть, страх, гридницу, приказы — кто останется?
Мужчина, который выпил яд за женщину, которой не доверял.
Мужчина, который запер одну жену и теперь слышит её крик в горячке.
Мужчина, который назвал моё настоящее имя, не имея права его знать.
— Человек, которому нельзя сейчас умирать, — сказала я.
Он слабо усмехнулся.
— Приказ?
— Да.
— От тебя?
— От меня.
Он открыл глаза снова.
— Чужая жена… чужое имя… чужой взгляд…
— Замолчите.
— Почему?
— Потому что Малуша слышит.
Малуша тут же пискнула:
— Я не слышу.
Ратибор медленно повернул голову в её сторону. Даже слабый, почти разбитый ядом, он умел смотреть так, что люди вспоминали все свои грехи заранее.
— Не скажешь.
Малуша выпрямилась.
— Не скажу, княже.
— Если скажешь…
— Не надо её пугать, — резко сказала я.
Он перевёл взгляд на меня.
— Защищаешь.
— Да.
— Своих.
Я вспомнила двор, колодец, разбитую губу Малуши.
«Не трогайте моих».
Теперь это слово вернулось ко мне от него.
— Своих, — подтвердила я.
Он дышал тяжело. Слишком тяжело для разговора. Жар вытягивал из него силы, но вместе с силами, кажется, вытягивал и то, что он годами держал за зубами.
— Я тоже защищал.
— Знаю.
— Плохо.
Я замолчала.
Вот это признание было сильнее любых оправданий.
Он сам сказал.
Плохо.
Не «так было нужно». Не «земля требовала». Не «роды поднялись бы». Не «я князь».
Плохо.
Ратибор зажмурился.
— Добрава знала.
— Что?
— Про дым. Про корень… Не поверил. Думал — страх после родов. Все бабы боятся после крови.
Я наклонилась ближе.
— Кто давал ей корень?
Он попытался ответить, но слова сорвались в хрип.
Я подала воды. Он сделал маленький глоток, закашлялся. Я удержала его, пока дыхание не выровнялось.
— Не надо сейчас, — сказала я, хотя сама хотела трясти его за плечи и требовать имена.
Он едва заметно покачал головой.
— Надо. Пока помню.
— Вы помните. Просто не хотите говорить, когда здоровы.
Его губы дрогнули.
— Злая.
— Наблюдательная.
Малуша вдруг тихо сказала: