Что же до того, какого дьявола он не стал развешивать эту братию под потолком, а усадил их в сотворенный силой мысли зрительный зал, отведя роль безмолвной публики — Клейну те давние замашки пращура Антигонов вкупе с выходками Заратула казались какой-то отбитой, извращенной дичью.
Спору нет, в свое время он и сам не брезговал подобными фокусами, вот только тогда это диктовалось голым прагматизмом метода «отыгрыша». Нынче же нужда в таком гротеске отпала наглухо.
'Вот только как, во имя всех богов, подобный кукольный полис способен высечь свой след в информационном поле мира духов? Ведь призрачное измерение — это калейдоскоп данных из прошлого, настоящего и грядущего, оно по определению не впитывает в себя столь откровенную, синтетическую фальшь…
Заставить этот мираж обрести плоть через призму чужого восприятия? Любой поступок или оброненное слово мыслящей твари неизбежно отпечатывается в духовном мире в абстрактной форме, служа неиссякаемым кладезем для прорицаний. И если их действия, речи и бьющие через край эмоции железобетонно, монолитно вылепят образ этого кукольного города, то его проекция неминуемо вынырнет в мире духов, став пугающе «реальной»…
А ведь заложенное в рецепте «взаимодействие» бьет в самые сокровенные, глубинные тайны духовного измерения…' — глубокомысленно протянув эти слова, Клейн свернул иллюзорный фолиант «Шута», принявшись лениво вертеть аркан в пальцах.
Вскарабкавшись на ангельский престол, он наконец-то нащупал кристально ясное понимание того, как именно выковывались эти «Карты Богохульства»:
В ту седую эпоху Рассел не просто играючи зачерпывал мощь прямиком из оккультных истин, но и умудрялся виртуозно вливать полновесную, осязаемую силу в саму абстракцию этих знаний!
А вот что послужило материальным фундаментом для этих реликвий, и каким макаром Император умудрился наглухо обрубить любые прорицания и пророчества на божественном уровне — это для Клейна пока оставалось тайной за семью печатями.
Поразмыслив еще пару мгновений, Клейн осторожно, словно прощупывая почву, втянул аркан «Шута» прямиком в собственную плоть.
Его облик в ту же секунду претерпел диковинную метаморфозу. Фигуру укрыл пестрый, кричащий наряд, а макушку увенчал до одури вычурный головной убор. Его аура источала леденящую, хтоническую жуть, однако в ней отчетливо сквозили нотки абсурдной, гротескной насмешки и шутовства, сплетаясь в поистине сюрреалистичный, противоречивый коктейль.
Монументальные чертоги «Замка Истока» едва уловимо содрогнулись, словно изготовившись благоговейно пасть ниц пред ликом этого не поддающегося осмыслению божества.