Потоптавшись в нерешительности пару секунд, Форс титаническим усилием воли переборола животный мандраж. Выудив загодя растертые травяные порошки, она щедрой горстью швырнула их прямо на «Дьявольскую картину».
Вслед за этим она глухим шепотом зачеканила на языке гигантов заклинание снятия печати.
Эта мантра была ювелирно выверена, дабы исторгнуть наружу лишь одну-единственную тварь за раз.
Абсолютно бесшумно облако травяной пыли осело на холсте. Словно повинуясь незримому магниту, порошок стянулся в одну точку и закружился в неистовом, ревущем водовороте.
В эпицентре этого вращения сама поверхность картины стремительно подернулась призрачной дымкой, будто в её недрах разверзлась бездонная, затягивающая воронка.
Внезапно из этого мрачного портала хищно выпросталась рука — мертвенно-синюшная, густо усеянная струпьями и следами гнилостного тлена.
Тварь прорывалась из нарисованного пекла прямиком в материальную реальность!
Тело Форс в ту же долю секунды сковал леденящий, пронизывающий до костей озноб, словно она с размаху рухнула в прорубь замерзшего озера.
И пускай этот шок даровал её рассудку кристальную ясность, плоть девушки наглухо окоченела, напрочь лишив её контроля. Как бы отчаянно она ни силилась пошевелить хотя бы пальцем, все её потуги разбивались о глухой, невидимый паралич.
В это мгновение Форс до боли живо воскресила в памяти те самые времена, когда денно и нощно корпела над рукописями, путая день с ночью. Тогда её то и дело накрывал сонный паралич: рассудок уже благополучно вынырнул из небытия, а туша лежит бревном, придавленная незримым, свинцовым прессом какой-то твари.
И пусть эта хтоническая бестия еще даже не вылезла из «Дьявольской картины» целиком, одних лишь эманаций её божественности с лихвой хватило, чтобы наглухо выпотрошить из Форс львиную долю боевого потенциала. Стоит этому ублюдку окончательно вырваться на волю, и одного лишь прямого взгляда на него хватит, чтобы писательница с оглушительным треском сорвалась в бездну безумия.
Пропасть в мощи между ними зияла поистине чудовищными, не поддающимися никакому осмыслению масштабами.
Мало-помалу рассудок Форс начал затягиваться мутной пеленой. Ей то и дело чудилось, будто она окончательно вынырнула из оцепенения: вот же она, вскидывает руки, делает шаг… Но в следующее же мгновение приходило горькое осознание — всё это лишь морок, игры отчаявшегося разума. Тело же тем временем наливалось леденящей стужей, а свинцовая тяжесть незримой бестии, вдавливающей её в землю, становилась всё более невыносимой.