Впрочем, никакой фатальной угрозы для округи эта чертовщина не несла. Это походило на чистое, локальное искажение порядка: неумолимая тенденция к «рождению» свежих кровавых ран была виртуозно перенаправлена на возросшую активность уже существующих увечий.
Покончив с этим маневром, Рассел вскинул голову. Устремив взгляд на стоящую в паре десятков метров Бернадетт, он издал сухой, надтреснутый смешок:
— А ты и впрямь выбилась в мастодонты мира мистики, раз сумела добраться сюда в гордом одиночестве.
— Подойди же поближе. Дай мне как следует разглядеть, в кого превратилась моя маленькая принцесса.
Глаза Бернадетт предательски, стремительно застлала влажная пелена, и она сделала шаг навстречу.
Рассел вновь тихо рассмеялся:
— В те славные деньки, когда я клепал для тебя книжки с картинками, кропал учебники да придумывал всякие забавные игры, ты была совсем еще крохой. Кто бы мог подумать, что теперь ты явишься вытаскивать своего непутевого старика-отца из петли.
— Помнится, в детстве ты души не чаяла в тех нарядах, что я для тебя кроил. Какая досада, что теперь, повзрослев, тебе уже не к лицу носить те пышные платьица…
Великий Император пустился в бесконечную, стариковскую болтовню. Казалось, он перешагнул порог глубокого заката своей жизни и теперь находил усладу лишь в том, чтобы воскрешать в памяти самые светлые, безмятежные фрагменты прошлого.
Шаг Бернадетт становился всё быстрее и быстрее. Тем временем восседающий над серой мглой Клейн едва уловимо, сурово свел брови на переносице.
Внезапно Император Рассел слегка понурил голову и, словно выталкивая слова титаническим усилием воли, гаркнул:
— Стой!
В его окрике сквозила невыразимая, разрывающая душу агония.
Девушка опешила. Сноровисто сбавив темп, она замерла как вкопанная.
В её глазах, неотрывно сверлящих этот черный фантом, дюйм за дюймом проступала не поддающаяся описанию, свинцовая тоска.
Рассел вновь вскинул голову. Глухо откашлявшись, он проронил:
— Спорим, тебя грызет вопрос: какого дьявола снаружи усыпальницы «Темного Императора» выбиты навязанные им законы и насаждаемые нравы? Положа руку на сердце, в этом не было ни малейшей мистической нужды. Я лишь спал и видел, как бы каждый зевака намертво впечатал в подкорку мое величие…
Не успело эхо этих слов растаять, как монарх мертвой хваткой вцепился свободной рукой в подлокотник. Сдавив голос до хрипа, он выдавил из себя сквозь первобытную муку:
— Не смей… подходить!
— Скверна… сожрала меня…
Печаль в лазурных глазах Бернадетт налилась еще большей, беспросветной густотой.