Этот брюнет с карими глазами отдаленно походил на Германа Воробья, вот только черты его лица были напрочь лишены той рубленой, ледяной жесткости и хищной резкости. Аура незнакомца не источала пронизывающего холода, да и физиономия изрядно разнилась, к тому же на подбородке и животе предательски проступал жирок, щедро наеденный в сытом обществе. То был не кто иной, как сам Чжоу Минжуй — первозданный облик Клейна. Тот самый Чжоу Минжуй, что болтался в коконе под сводами «Замка Истока», деля жилплощадь с Расселом Хуаном Тао Густавом в качестве «соседа по комнате» на протяжении долгих тысячелетий.
Рассел не выказал ни капли ошеломления от этого внезапного визита. Опершись одной рукой о подлокотник и слегка подавшись вперед, он смерил гостя долгим взглядом и проронил:
— Ты пришел.
— Я пришел, — Клейн ответил едва уловимым кивком.
— Тебе не следовало сюда приходить, — Рассел издал тяжелый вздох.
— Но я уже здесь, — Клейн с обезоруживающей легкостью поддержал эту избитую театральную фразу.
Окончательно и железобетонно удостоверившись в происхождении застывшего перед ним парня, Рассел плавно распрямил спину, вернув себе вальяжную позу, и с тихим смешком изрек:
— Я-то грешным делом подумывал сперва выведать, из каких ты краев, дабы прикинуть, стоит ли включать земляческое высокомерие. Но, раскинув мозгами, смекнул, что в этом нет ни малейшей нужды. Как-никак, мы оба — жалкие бедолаги, вырванные из своей эпохи и наглухо лишенные родины.
Не дав Клейну и шанса вставить слово, голос великого императора налился свинцовой суровостью, и он бросил вопрос:
— Тебе уже ведома подлинная изнанка грядущего Апокалипсиса?
— Ведома, — коротко кивнув, подтвердил Клейн.
Рассел продолжил допрос:
— И то, что этот мир — и есть наша родная Земля, тоже раскусил?
— Угу, — с абсолютной прямотой отозвался юноша.
Услышав этот вердикт, Рассел изогнул губы в горькой, самоироничной усмешке:
— Подумать только, ты умудрился докопаться до этой чертовщины так рано. Мне же волей-неволей пришлось лично прошвырнуться на луну и воочию, с заоблачной высоты лицезреть подлинный лик этой планеты, дабы окончательно в этом удостовериться.
На этом месте монарх испустил тяжелый, полный щемящей тоски вздох:
— На луне творилась поистине леденящая, сюрреалистичная дичь. Я нутром чуял первобытный ужас, но парадокс в том, что в моей голове даже мысли не промелькнуло о фатальном риске подхватить там скверну. А после… после этого мой рассудок начал дюйм за дюймом крениться, срываясь в пучину всё более радикальных, непроглядных крайностей.