— Отныне всякий раз, когда наложенная «Прививка» грозила истончиться и спасть, этот намертво повязанный с «Шутом» и «Замком Истока» символ служил магнитом для новой порции божественной мощи, запуская процесс слияния по новой.
Барахтаясь в этом бесконечном, закольцованном цикле увядания и перерождения, лицо Рассела, до этого бывшее лишь сплошным теневым пятном, обрело смутные контуры человеческих черт. Затем он медленно вскинул голову. Устремив взор к самым сводам усыпальницы, он, казалось, пытался пронзить взглядом преграды и заглянуть в немыслимые, заоблачные выси.
Вскоре Император опустил глаза. Переведя тяжелый, но бесконечно усталый взгляд на Бернадетт, он издал тихий, пугающе слабый смешок:
— Превосходная печать. Теперь я наконец-то смогу спокойно, безмятежно выспаться…
Обронив это, он слегка нахмурил брови, и в его голосе внезапно прорезались совершенно иные интонации:
— И что это за наряд на тебе? Кто, во имя всех богов, надоумил тебя так вырядиться?
От этих слов Бернадетт на миг впала в глухое оцепенение, словно её рассудок с размаху отшвырнуло обратно, в те самые далекие, юные годы.
В те безмятежные времена, стоило ей лишь принарядиться для светского бала в каком-нибудь аристократическом доме, как Рассел с точно таким же ворчливым выражением лица и интонациями вываливал на неё целую прорву подобных вопросов.
Влажная пелена в её глазах мгновенно сгустилась, грозя прорваться слезами. Напрочь лишившись сил держать эмоции в стальной узде, девушка сдавленно, надрывно прошептала:
— Папа…
Иллюзорное лицо Рассела, состоящее лишь из грубых контуров, в ту же долю секунды разгладилось, налившись невыразимой, щемящей теплотой. Но уже в следующий миг оно вновь окаменело, и он резко, жестко отчеканил:
— Уходи.
— И не смей возвращаться! Никогда!
Бернадетт приоткрыла губы, отчаянно силясь выдавить из себя еще хоть слово, как вдруг мир перед её глазами померк. Ей почудилось, будто на неё обрушилась сама непроницаемая тень изнанки порядка.
В следующую же секунду она с ошеломлением констатировала, что вновь очутилась на самом краю того первобытного острова.
Замерев как вкопанная, девушка несколько томительных секунд неотрывно сверлила взглядом тот самый горный пик в самом сердце джунглей. Наконец она мучительно медленно крутнулась на пятках и побрела навстречу океанским валам.
На сей раз её былое, ослиное упрямство дало трещину. Она больше не заставляла себя гордо смотреть лишь вперед. Отмахав пару-тройку шагов, Бернадетт раз за разом останавливалась и, оборачиваясь, бросала на остров еще один тяжелый, прощальный взгляд.