«Великий император, какого дьявола ты ведешь себя как дотошная соседка-сплетница?» — сыщик отрицательно покачал головой и выдал бритвенно-лаконичный ответ:
— Нет.
Рассел тут же провалился в звенящее молчание и лишь спустя пару секунд проронил:
— Мы с тобой ровесники, так что Бернадетт надлежит величать тебя дядюшкой Чжоу.
— М-да…
На этих словах в голосе монарха невесть откуда прорезались нотки щемящей, искренней жалости:
— Заброшенный в эту эпоху, я поначалу воспринимал всё происходящее как диковинную игру, рубился в неё на полную катушку и упивался процессом. Вот только нет-нет да и накатывала тоска по родине, по тому самому прошлому, что вылепило львиную долю моих привычек и натуры.
— И чем дольше коптишь небо, тем чаще эта ностальгия берет за горло. Словно опавший лист, что неизменно рвется обратно, к корням своего древа… Впрочем, у меня хотя бы есть дочь, была жена и двое сыновей. В этом мире меня всё еще держат прорва незримых нитей, дарующих хоть призрачную иллюзию принадлежности и дома. А вот ты… Я нутром чую твое абсолютное одиночество. Одиночество, пронизывающее до самых костей.
Выдержав паузу, Рассел внезапно, с глубокой горечью и надрывом вздохнул:
— Эх, вот бы мы оба всё еще жили в ту нашу родную эпоху. Я бы каждый божий день пунктуально таскался на работу, нет-нет да и батрачил бы на сверхурочных. А стоило бы выкроить свободную минутку — мчался бы поглазеть, как дочурка возится в своих кружках, забирал бы её домой, попутно прихватив для жены ту самую мелочь, о которой она плешь проела напоминать. По выходным мы бы выбирались куда-нибудь проветриться, или же наведывались в гости то к теще с тестем, то к моим старикам, просто чтобы посидеть рядом…
— А когда рутина и быт прижали бы меня к стенке, выжав все соки, я бы прикрылся предлогом, мол, ты проставляешься. Мы бы завалились сугубо мужской компанией куда-нибудь в уличную забегаловку: взяли бы шашлычков, опрокинули по пинте-другой, вдоволь почесали языками да перемыли косточки ублюдку-боссу. Предались бы ностальгии по тем безбашенным, дерзким юношеским денькам, ну и заодно проели бы тебе плешь, чтобы ты наконец-то завел себе девчонку… А наутро, как только хмель бы выветрился, я бы вновь, с бьющим через край запалом, ринулся в бой с этой жизнью…
Клейн слушал эту исповедь в абсолютном, звенящем безмолвии, ни единым жестом не перебивая стариковскую болтовню великого императора.
Голос Рассела дюйм за дюймом стихал, после чего монарх издал тихий, светлый смешок:
— Прощай, друг.
— Искренне уповаю, что однажды нам всё же суждено будет встретиться вновь.