— Что же до моей старшей дочери, Бернадетт… Тебе уже доводилось с ней пересекаться. Воистину ослепительна, не так ли? Она с самых пеленок росла писаной красавицей: послушной, смышленой, души не чающей в старике-отце, горой стоящей за младшего брата и трепетно берегущей мать. Порой её праведность переходила все границы, делая девчонку до смешного наивной. Сколько раз мы резались в настолки, а я внаглую жульничал у неё под носом — и она так ни разу меня не раскусила. С таким-то характером неудивительно, что она в штыки восприняла мои поздние, кровавые авантюры. Впрочем, теперь-то всю эту грязь можно изящно свалить на «Первозданную Луну» и Её тлетворную скверну. Уж в этом-то плане мне остается лишь вознести Владычице хвалу.
— Положа руку на сердце, я решительно не беру в толк, с какой стати вообще имею наглость просить тебя о чем-то. Я ведь и пальцем не пошевелил ради твоего блага, да и пуд соли мы с тобой не съели. Нас связывают лишь призрачные узы выходцев из одной эпохи, с одного клочка земли — эдакая толика земляческой солидарности.
Услышав это, Клейн отозвался низким, свинцовым баритоном:
— Твои дневники оказали мне поистине колоссальную подмогу. Они позволили мне, еще будучи зеленой букашкой, наложить лапы на заоблачные пласты знаний. Благодаря этому я виртуозно обогнул целую прорву леденящих капканов и бил точно в цель.
— Да и те самые «Карты Богохульства» на разных витках моего пути сослужили мне воистину добрую службу.
— Давай благоразумно опустим тему дневников, а? — деликатно прочистив горло, попросил Рассел. — Впрочем, на закате дней я и впрямь целенаправленно начал закладывать в них тайные послания для грядущего «земляка». Загвоздка крылась лишь в том, что я ни сном ни духом не ведал, каким именно наречием ты владеешь.
Медленно, с шумом выдохнув, великий император продолжил:
— Моя мольба такова: приглядывай за Бернадетт. Если её припрет к стенке — подставь плечо.
— Спору нет, она уже почти вскарабкалась в лигу подлинных мастодонтов оккультного мира. Но для отца дитя всегда остается несмышленым ребенком, и душа за нее болит нещадно.
Клейн, не мешкая ни доли секунды, велел бумажному фантому отчеканить:
— Я беру её под свою опеку.
— … Тсс, а звучит-то как-то двусмысленно, не находишь? — тон Рассела вмиг приобрел весьма специфический, ироничный оттенок. — Кстати, я ведь так и не удосужился выведать твое имя. Что же до меня, ты и так всё прекрасно знаешь: Хуан Тао.
— Чжоу Минжуй, — с обезоруживающей прямотой отозвался Клейн.
— Женат? Детишки имеются? Сколько лет? — пулеметной очередью выпалил Рассел сразу три вопроса.