Пока голуби суетливой стайкой слетались на угощение, юноша пересек площадь. Переступив порог храма, чья колокольня нынче щеголяла строительными лесами, он привычным жестом облюбовал себе местечко в самом авангарде главного молитвенного зала.
Мазнув взглядом по монументальной святой эмблеме — багровой луне в россыпи мерцающих звезд — Клейн снял цилиндр. Благоговейно сцепив пальцы в замок, он смежил веки, всецело отдавшись умиротворяющему, звенящему покою этих сводов.
Клокочущий в душе шторм эмоций медленно, дюйм за дюймом оседал на дно, и юноша поймал себя на мысли, будто он и впрямь искренне, от всего сердца бьет поклоны божеству.
В эту самую секунду под своды собора шагнул Леонард. Его черные как смоль волосы изрядно отросли, а изумрудные глаза, казалось, налились пугающей, бездонной глубиной. Облаченный в классический черный плащ и щеголяющий в красных перчатках, поэт неспешно миновал проход. Добравшись до Клейна, он опустился на скамью, благоразумно оставив между ними зазор в пару сидений, и погрузился в безмолвную молитву.
Спустя какое-то время, разорвав абсолютную, свинцовую тишину, Клейн распахнул глаза. Плавно поднявшись на ноги и водрузив цилиндр на голову, он невозмутимо прошел прямо перед Леонардом.
Едва он поравнялся с выходом, Леонард неспешно поднялся со скамьи и тенью скользнул следом.
Вышагивая друг за другом, они в считанные мгновения миновали порог храма, оказавшись в тихом уголке залитой светом площади.
Леонард устремил задумчивый взгляд на жалкую горстку топчущихся по брусчатке белых голубей и, словно обращаясь в пустоту, глухо проронил:
— Ныне я ношу чин старшего дьякона «Ночных Ястребов». Буквально на днях отбываю обратно в Священный Собор — предстоит недолгое обучение и получение причитающихся моему рангу святых реликвий.
На самом излете этой мировой мясорубки он удостоился экстренного, полевого возвышения, благополучно шагнув на четвертую Последовательность и став «Ночным стражем».
— Вот только бьющей через край радости в твоем голосе я не слышу, — отозвался застывший с ним плечом к плечу Клейн. Сыщик даже не повернул головы, всё так же неотрывно созерцая птиц.
Поэт лишь горько, с едкой самоиронией усмехнулся:
— Я напрочь лишен права на недовольство.
— Меня банально грызет одна мысль: эта божественная бойня свернулась до пугающего стремительно, да и финал оказался совершенно непредсказуемым. Уж не красноречиво ли это вопиет о том, что все наши былые поражения, все те невыносимые лишения, что выпали на долю обывателей — были лишь виртуозной кровавой наживкой в чужой игре?