Троицу полубожественных тварей, выступающих суррогатами для стезей «Мага причуд», «Мастера тайн» и «Паразита», словно намертво сдавило невидимой хтонической дланью. Монстры лишь едва уловимо дернулись, после чего с оглушительным треском взорвались, обратившись в кровавое месиво, щедро усыпанное мерцающими разноцветными искрами.
Эта плоть, казалось, обрела собственную, омерзительную искру жизни. Повинуясь тяге какой-то непостижимой, леденящей мощи, ошметки стремительно взмыли в полувоздух, сплетаясь в один за другим гротескные, дышащие первобытной скверной символы.
Мириады этих нечестивых рун слились воедино, мучительно медленно вылепливая исполинские, вымахавшие свыше пяти метров ввысь врата, чья мясная фактура продолжала судорожно, тошнотворно извиваться.
Этот монументальный портал угрожающе возвышался на алтаре, а за его створками зияла лишь глухая, беспросветная тьма — одному богу было известно, в какие дьявольские дебри он ведет.
Пламя на фитиле той самой свечи, что олицетворяла мистера «Дверь», хищным рывком метнулось вверх. Ревущий огонь ослепительно полыхнул, выхватив из мрака и сами «врата плоти», и ту самую первобытную бездну за ними.
В недрах этой темени один за другим начали вспыхивать тусклые, сотканные из звездной пыли световые сферы. Присмотревшись, можно было с леденящим ужасом констатировать: каждая из них до боли походила на скрученную в полукольцо диковинную, гротескную букашку.
Эти сгустки света стремительно рванулись вперед, намертво сплетаясь в циклопическую, колоссальную руку. Конечность вымахала до таких немыслимых размеров, что с трудом протискивалась даже сквозь исполинские габариты самих «врат плоти».
Эта длань, не имеющая ни малейшего отношения к человеческому роду, с оглушительным скрежетом уперлась в алтарь. Тварь с неистовой, первобытной мощью отчаянно протискивалась наружу, заставляя содрогаться не только «врата плоти», но и всю окружающую чащу, да что там — весь остров затрясло, словно в эпицентре десятибалльного землетрясения.
Верду, ослепленный бьющим через край, маниакальным восторгом, завороженно пялился на это зрелище, как вдруг его взор наполовину заволокло непроницаемой пеленой.
Шлеп!
Нечто влажное с хрустом отвалилось от его лица, гулко шлепнувшись прямо в густую траву.
Мужчина на чистых инстинктах опустил взгляд и воочию узрел, как в зарослях безмятежно перекатывается вырванное глазное яблоко, густо испещренное набухшими багровыми венами.
Шлеп, шлеп, шлеп… Его нос, уши, последний уцелевший глаз вкупе со всеми мышцами на теле — всё это с тошнотворным чавканьем отваливалось кусок за куском, и из каждого ошметка сочилась призрачная, тусклая звездная пыль.