Абсолютно бесшумно лист бумаги разошелся надвое, а Фил в ту же секунду с изумлением констатировал: изматывающая, разрывающая боль испарилась без остатка.
Судорожно опустив взгляд, он обомлел: левое запястье выглядело безупречно целым, не сохранив ни малейшего, даже призрачного следа недавней кровавой экзекуции.
Ведомый чистыми инстинктами, парень пошевелил пальцами и с бьющим через край восторгом убедился, что хватка и сноровка ни на йоту не просели.
— Твое желание благополучно воплотилось в жизнь, — отступив на пару шагов, с легкой усмешкой подытожил Клейн.
— Благодарю… — ошарашенно, всё еще не веря своим глазам, выдавил Фил.
Клейн перевел пронзительный взгляд на двоих оставшихся Потусторонних:
— А каковы ваши сокровенные чаяния?
Воочию узрев, что немыслимая греза Фила благополучно воплотилась в реальность, Байерс без малейших колебаний шагнул вперед:
— Отчаянно жажду выведать, где нынче обретается моя родня.
Клейн легким, небрежным взмахом левой руки выудил из пустоты серебряное зеркало, чью раму украшала витиеватая, дышащая седой древностью вязь, и, опустив глаза, с лукавой усмешкой проронил:
— И каков же ответ на прозвучавший вопрос?
По глади зеркала пробежала зыбкая водянистая рябь, из недр которой один за другим начали вылепляться ослепительные серебристые слова:
«Кладбище Горолин в Белдане…»
Байерс, вытянув шею и впившись взглядом в стекло, почувствовал, как сердце свинцовым камнем ухнуло вниз. Его лицо неумолимо исказилось в гримасе жгучей, разрывающей душу скорби и безысходности.
В следующую же секунду из мерцающей амальгамы вынырнула свежая порция букв:
«…сторожка смотрителя».
«Выходит, они…» Глухое отчаяние Байерса в мгновение ока сменилось бьющей через край радостью, и он с предельной, обнаженной искренностью выдохнул:
— Примите мою безмерную признательность.
Не успело эхо этих слов растаять в воздухе, как мужчину внезапно прошибло леденящим осознанием двух зияющих брешей:
Много ли народу способна вместить жалкая сторожка? И сколько вообще могильщиков там может отираться?
Ведь его семья отнюдь не ограничивалась парой-тройкой душ!
Лицо Байерса вновь помрачнело, то наливаясь бледностью, то вспыхивая лихорадочным румянцем, и он провалился в глухое, звенящее безмолвие.
Из-за этих внутренних метаний бедолага так и не заметил, как на глади серебряной реликвии суетливо проступил новый вопрос:
«О великий владыка, мой ответ прозвучал достаточно милосердно?»
— Вполне, — едва уловимо, благосклонно кивнул Клейн, после чего перевел пронзительный взор на последнюю даму из их компании.