— Люк не такой, — сказала она. — Я остаюсь верной ему именно потому, что знаю: ради меня он сделал бы то же самое.
Глаза у него почернели. — Правда?
Большой палец уже нашёл изгиб её челюсти. На бледных впадинах его щёк проступил лёгкий румянец. Взгляд метнулся к её губам, и она почувствовала, как между ними снова натягивается та нить. Как струна, натянутая до предела и готовая задрожать.
Он притянул её ещё ближе, так что их лица почти соприкоснулись, и всё вокруг будто исчезло. Она смотрела, как его губы размыкаются, колеблясь, так близко, что она ощущала его дыхание. Он вдохнул.
— И что бы сказал твой драгоценный Люк, если бы узнал, как ты позволила убийце его отца купить тебя, как шлюху? — произнёс он. И одновременно свободная рука опустилась ей на талию, резко притянула ближе, потом заскользила выше по телу, грубо хватая её так, будто он вот-вот сейчас повалит её на голый пол и возьмёт там же.
Но глаза у него были холодные.
Никакого желания в нём не было. Это было лишь разыгранное воспроизведение их поцелуя, теперь исполненное с грубой, равнодушной жестокостью — напоминание о том, кому именно она когда-то отдалась по своей воле.
Она дёрнулась прочь, отшатнулась по полу, пока не оказалась вне досягаемости.
Он просто рассмеялся.
Щёки у неё ломило, тело бросало то в жар, то в холод, пока она сворачивалась внутрь себя, пытаясь хоть как-то собраться. Будто в этом ещё был смысл. Какая же она всё-таки жалкая и мерзкая тварь.
Собственность. Нет, даже не собственность.
Безделушка. Одна из вещей, которую он просто вписал в список своих требований. Настолько ничтожная, что Ильва и Кроутер, взглянув на неё, не увидели ни одной причины отказаться.
Он мог сколько угодно говорить о том, что её образование было лишь способом использовать её, что во всём виноваты Холдфасты. Но именно он превратил её в шлюху.
Иногда ей хотелось, чтобы она умерла тогда в госпитале вместе с отцом — осталась бы в памяти как оплаканная возможность, а не жила бы день за днём, становясь всё меньше. Теперь уже не имело значения, была ли она алхимиком, целительницей или кем угодно ещё. Для всякого, кто когда-нибудь узнает, она будет только этим одним. Женщин всегда определяет самое низкое имя, которым их можно назвать.
Но хуже всего было знать всё это и всё равно тянуться к тем редким минутам, когда он был нежен. Потому что больше у неё ничего не осталось.
— Мне пора, — выдавила она наконец. — У тебя... на этой неделе есть какая-нибудь информация?
Почти смешно было задавать такой вопрос именно сейчас.
Он запустил руку в брошенное пальто, достал конверт, по краям перепачканный кровью.