— Нет. Я тебя не отпущу, — сказал он. — Не могу. Хел, просто скажи, что не так, и я это исправлю. Ты и я — мы друзья навсегда.
Она вырвала руку и покачала головой.
Всё, что Люк знал, — это Паладия, алхимия и Вечное Пламя с его идеалами очищающего огня, испытаний и жертвы, с его верой в чистоту страдания. В то, что когда-нибудь всё это обязательно окажется не напрасно — если не в этой жизни, то в следующей.
Может быть, если бы Хелена сама была на передовой, она тоже сумела бы во всё это верить. Но последние шесть лет она каждый день наблюдала смерть. Жила в послевкусии каждой битвы, дышала разрушением, пока почти не захлебнулась в нём. Никто и ничто не убедило бы её, что из страданий такого масштаба может родиться что-то благородное или очищающее. Что вообще существует награда, которая бы это оправдала.
И заставлять людей добровольно принимать такую ложь — жестокость. Но как сказать это Люку? Как произнести вслух, что ничего из этого никогда не значило? Что чудеса, в которые он верит, — всего лишь ловкие фокусы, оплаченные предательством? Она не могла.
— Если я когда-то и была твоим другом, отпусти меня сейчас. — Она резко выдернула руку и выбежала из дома.
Сердце у неё колотилось так сильно, что болело. Кровь стучала в ушах, заглушая даже ветер, а холод резал щёки.
С неба медленно падали снежинки, закручиваясь над улицей.
Она остановилась и подняла голову.
Снег на солнцестояние считался к удаче. Знак того, что самая долгая ночь светлеет.
Она стояла и смотрела, как он ложится на землю, пока руки и ноги совсем не онемели от холода. Ей хотелось остаться там и замёрзнуть насмерть. Она читала, что это лёгкая смерть — будто просто засыпаешь.
Вверху горел маяк Вечного Пламени. Она отвернулась к нему спиной и пошла куда глаза глядят. Идти было некуда. Её жизнь была слишком маленькой. За воротами Института она была бы бездомной.
И потому пошла по единственному маршруту, который знала наизусть.
В Аутпосте стояла жуткая тишина. Тяжёлые снежные облака серебрились тусклым светом лун. Раньше Аутпост всегда казался ей уродливым рядом с плавной, живой архитектурой островов, но теперь жёсткость стальных башен, бетонных стен и выступающих труб казалась ей уместной. Ей не хотелось быть среди красоты.
В Аутпосте не было притворства, не было украшений, за которые цепляется глаз; он ничего не скрывал о себе. Чего не скажешь ни о городе, ни об Институте.
Ложь. Всё — ложь, небесные символы по всему острову, все эти фрески и картины Холдфастов, солнце, которое всегда поднимается вместе с ними. Всё ложь.