В спальне не оказалось даже шнуров от штор. Она проверила все занавеси — вдруг хоть где-то забыли.
Просто живи, Хелена, — шепнул голос в её голове.
Она замерла, пальцы скользнули по ткани.
Люк… ах, Люк. Конечно, он бы не позволил ей просто сдаться. Если бы он был рядом, сказал бы, что её план ужасен. Он ненавидел подобные жертвы — когда люди отдавали жизнь из-за него или его семьи. Он всегда чувствовал вину, был уверен: если бы только он был лучше, смог бы спасти всех.
Она почти слышала, как он упрямо говорит ей, что она не умрёт, что найдёт выход, если перестанет цепляться за этот.
Хелена покачала головой.
— Прости, Люк. Это лучшее, что я могу.
Она подошла к двери. Приказ держаться подальше от глаз, вероятно, не запрещал выходить из комнаты. Сердце забилось чаще, тело задрожало от ожидания.
Она взялась за ручку — и та легко повернулась.
За дверью тянулся длинный тёмный коридор. Вместо облегчения её охватил ужас.
Настенные светильники не горели. Она не заметила прежде, как зловеще выглядит этот проход — узкий, с изгибами, наполненный тенями, похожими на зубы, уходящие в зияющую пасть мрака.
В Центре всегда горел свет.
Она застыла. Это было нелепо — бояться теней, после всего, что она пережила. Но ноги не слушались. Ручка задрожала в её пальцах.
Тьма шевелилась, словно живая, тянулась к ней, как горло, готовое проглотить. Сделай шаг — и снова окажешься в холодной, бесконечной, ужасной пустоте.
Тебя больше никто не найдёт.
Паника обрушилась волной, дыхание сбилось, лёгкие сжались, сердце колотилось в груди. Она отступила, вжалась в дверь, задыхаясь, дрожа всем телом.
Она знала, что кошмар стазис-резервуара останется с ней, но не ожидала, что он так глубоко прорастёт — в нервы, в мышцы, в органы.
Неизвестно, сколько прошло времени. Лишь тихий стук, звон посуды и удаляющиеся шаги вывели её из ступора.
Она приоткрыла дверь — и увидела на полу поднос с едой и свёрток ткани. Быстро втянула их внутрь и захлопнула дверь.
Еда вызвала отвращение: варево из объедков и отходов, будто кто-то сварил весь мусор из кухни. Лучше уж голодать.
Она отодвинула поднос и развязала свёрток. Внутри — бельё, шерстяные чулки и одно платье, красное, как кровь.
По швам тянулись следы грубых стежков — кружево и украшения были срезаны, чтобы сделать наряд максимально простым.
Хелена горько пожалела, что тогда вздрогнула при виде роз.
Внизу лежали три пары туфель — балетные, с лентами, тонкие, почти стертые.
Всё, кроме чулок, она сложила в шкаф, предпочитая остаться в сером больничном платье.
На следующее утро принесли новый поднос — ещё хуже. Голод заставил её выковырять несколько съедобных кусков.