Он вскинул глаза. — Изучаю анатомию человека для моей будущей карьеры целителя, — сухо ответил он.
Она знала, что настоящий ответ совсем другой: когда нуллий окончательно выйдет из её организма, лечить её придётся именно ему. Но она подыграла.
— Мы могли бы открыть практику вместе, как мои родители. Где-нибудь на утёсе. Смотреть из окон на прилив.
Он поднял бровь. — А мне в этой нашей будущей жизни хоть какое-то слово полагается, или все решения уже приняты за меня?
— У тебя есть идеи?
Повисла пауза.
— Не могу сказать, что да.
Она медленно вдохнула. Пальцы уже слушались. Сгибая их, она поняла, что правая кисть у неё перебинтована, пальцы зафиксированы шинами, и вспомнила последние мгновения в полевом госпитале.
— Чуть не забыла, — сказала она. — Кажется, в госпитале я кое-что выяснила.
Он посмотрел на неё внимательнее.
— Тот обсидиан, о котором я тебе говорила. Когда явились некротраллы, несколько кусков были у меня в кармане. И мне кажется... кажется, я оборвала им реанимацию одного из них.
— Ты уверена?
Она прищурилась, пытаясь вспомнить подробности, но в памяти остались только красно-оранжевый свет и боль.
— Не до конца. Но, думаю, это нужно проверить ещё раз.
— Сейчас об этом не думай. — Он захлопнул книгу и подошёл менять ей повязки.
Подвижность к ней уже немного вернулась, и, когда он начал разматывать бинты, она приподняла голову, решив посмотреть сама. От середины груди вниз тянулся огромный разрез, грубо, как рваный шов, стянутый чёрной нитью и костяной проволокой. Кожа вокруг распухла, пожелтела, местами побелела и розовела.
Хелена видела больше ран, чем можно сосчитать, и бесчисленное множество раз наблюдала, как люди оплакивают себя прежних и то, во что превратилось их тело. Она знала все нужные слова, все утешения и ободрения: что всё будет хорошо, что со временем станет легче.
Глядя на собственную рану, она забыла их все.
— О боги, — выдохнула она, опуская голову; горло судорожно сжалось, и сил смотреть дальше не осталось.
— Заживёт. Нужно лишь время, — тихо сказал он, проверяя, нет ли признаков новой инфекции.
Она знала по лечению Лилы, что шрам останется. Даже если потом попытаться исцелить себя самой и выстроить все нужные матрицы, для предотвращения рубцов существует предел по времени, а нуллий, похоже, ещё и давал тканям лёгкую склонность к келоидному разрастанию.
Она сделала несколько резких вдохов.
Ей повезло, что она вообще жива. Пара шрамов ничего не значила по сравнению с тем, какие увечья многие в Сопротивлении будут носить всю жизнь. У неё всё ещё были обе руки, обе ноги, оба глаза и оба уха. Даже все зубы целы.