— Я буду осторожна, — сказала она. — Я почувствую. У Платы есть признаки. Она не сваливается вдруг ни с того ни с сего.
Он медленно кивнул, но она знала: для него и малейший риск уже был слишком велик.
— Это девочка, — наконец сказала она, пытаясь переключить его внимание.
Он лишь рассеянно кивнул.
Сердце у неё упало. Столько времени она тревожилась из-за этого ребёнка, когда он ещё почти не существовал, просто потому, что больше у неё ничего не было, о чём можно было бы заботиться. Каин был прав, когда говорил, что она отчаянно хочет кого-нибудь любить. Похоже, в этом и заключался её роковой изъян.
Теперь вокруг было слишком много всего, о чём можно было заботиться, и о беременности она почти перестала думать, будто это подождёт. Но она не могла ждать. Всё это время ребёнок был здесь, и теперь это была девочка, которую никто не хотел, кроме неё.
Столкнувшись с таким равнодушием, Хелена ощутила, как в ней в ответ поднимается собственническая жадность. Она высвободила ладонь из руки Каина, подошла к шкафу и начала медленно одеваться.
— Что ты делаешь? — спросил Каин, пока она застёгивала платье.
— Пойду прогуляюсь, — сказала она, не глядя на него. — Это полезно для ребёнка.
— Я пойду с тобой.
Она не была уверена, что хочет этого, если он всё время будет только хмуриться и следить за ней, но всё же кивнула.
Он вынул нуллий из её манжет, а потом вместо внутреннего двора повёл её к задней части дома, туда, где были живая изгородь-лабиринт и запущенные сады. Над дорожкой смыкались плети вьющихся роз.
Хелена заколебалась.
— Морроу не заметит?
— Он следит только за двором.
Они шли молча, пока не дошли до старой узловатой яблони, уже отцветшей, но покрытой свежей зеленью. Каин резко остановился и уставился на неё.
— В детстве я лазал по этому дереву, — сказал он. — В памяти оно было куда больше.
Прежде он никогда не говорил о своём прошлом без расспросов. Всё, что она знала о его детстве, — это одиночество. Отсутствующий отец, больная мать и слуги, чьи призрачные воспоминания до сих пор тянулись за ним.
— Однажды я застрял вот здесь, — сказал он, протягивая руку к толстой ветке, что едва доходила Хелене до талии. — Был уверен, что, если шевельнусь, сорвусь вниз и разобью голову. Просидел там полдня, орал, звал мать. Ей нельзя было вставать с постели, но я не слушал, хотел, чтобы она пришла за мной. Хотел, чтобы увидела, как высоко я забрался. В конце концов она всё-таки пришла. — Он опустил руку. — Когда стал старше, меня мучила ужасная вина. Все те глупости, которые творишь в детстве, потому что ещё ничего не понимаешь.