— Успокойся, — прорычал он, едва они вошли в знакомое помещение.
Дверь с грохотом захлопнулась.
Хелена опустилась в кресло, согнулась пополам, вцепившись в ткань. Пальцы дёргались, посылая болезненные разряды в руки, но ей было всё равно. Ей нужно было ощущать, что всё реально — что вокруг есть воздух, стены, вещи — а не только бездна, где существует одно лишь тело, висящее в ничто.
Воздух резал лёгкие изнутри.
Она в комнате.
Дом её не проглотил.
Потому что дома не пожирают людей.
Сознание прояснилось постепенно, тяжёлая, удушающая паника отступила, уступая место рассудку.
И всё же, быть снова в здравом уме было почти хуже — сидеть, понимая, что её страх иррационален. Но страху было всё равно на логику.
— Что с тобой не так? —
Она вздрогнула и подняла взгляд.
Феррон всё ещё был здесь. Видимо, остался специально, чтобы допросить её, теперь, когда припадок панофобии закончился.
Хелена отвела глаза.
— Если не скажешь, я сам вытащу ответ из твоей головы.
Она дёрнулась. От одной мысли о его резонансе её передёрнуло; некоторые участки мозга всё ещё болели, словно вдавленные внутрь после переноса.
Её рот дёрнулся, горло натянулось, как струна.
— Я не люблю места, где ничего не видно.
— С каких это пор? — резко бросил он. — Я не замечал, чтобы ты держала здесь свет включённым круглые сутки. Или эти тени чем-то особенные?
Жар расползся по её шее. Она уставилась на железные прутья в полу.
— Я знаю эту комнату. — Голос дрогнул. — Это… места, которых я не знаю, где не видно конца… В резервуаре стазиса там всегда было темно, как бы сильно я ни пыталась увидеть. Я ничего не чувствовала вокруг — только тело, висящее в пустоте, не двигающееся. Всё казалось бесконечным. Будто меня… нет нигде. Я… я была там так долго. Всё думала, что кто-то придёт, но… — она покачала головой. — Когда я вижу темноту, где не знаю, где она заканчивается, мне кажется, что я исчезну в ней. И на этот раз… меня никто не найдёт.
Она слышала, как глупо это звучит. И знала, что это глупо. Но ничего нельзя было поделать: между разумом и сознанием пролегла трещина, непоправимый разлом. Разум мог понимать, что страх нелеп, — но разуму было всё равно. Страх просто хотел, чтобы туда — назад — она больше никогда не возвращалась.
Феррон молчал так долго, что Хелена, наконец, подняла на него взгляд, с болезненно извращённым любопытством, но он оставался непостижимым. Стоял неподвижно, словно статуя, глядя на неё.
Это был первый раз, когда ей действительно захотелось просто посмотреть на него — увидеть, кем он является на самом деле, а не кем он был в глазах других.