— И она дала кольцо Луши.
Я положила ладонь рядом с маленьким серебряным кругом.
— Луша была служанкой Лады. В ночь исчезновения третьей жены в санях вывезли не Ладу, а Лушу в её плаще. Потом Лушу нашли у Волчьего рва с разбитым лицом и обожжённым телом. Чтобы все подумали: след Лады найден, но сама она ушла с позором.
Святозар сказал:
— Служанка мертва много лет. Удобно класть на неё любую историю.
Я повернулась к нему.
— А что делает твой род, Святозар? Разве не кладёт историю на женщин, которых уже нельзя спросить?
Он побледнел.
— Черноречье здесь ни при чём.
— Пока.
В гриднице стало опасно тихо.
Миронег поднял руку.
— Пятая княгиня снова бросает тени без доказательств.
— Тогда перейдём к печати.
Я развернула ткань с воском.
Красный комок был смят, но журавль всё ещё проступал: длинная шея, тонкий клюв, крыло.
У Миронега впервые изменилось лицо.
Немного.
Но изменилось.
— Это нашли в малой церкви, — сказала я. — Отец Климент успел сорвать печать с тетради старого обета, прежде чем его увели. Остромир видел человека с сухой рукой, который забрал книги.
Миронег усмехнулся.
— Остромир — трус. Он прятался в кладовой, пока священника уводили.
— Зато остался живым и смог сказать.
— Его слово против моего?
— Нет. Его слово, печать вашего рода и исчезнувшие книги против вашей слишком ранней заботы о порядке.
Бояре заговорили громче.
Один из старших поднялся.
— Миронег, это твоя печать?
Сухорукий посмотрел на воск.
— Печать моего рода. Старая. Её могли украсть.
— Кто?
— Любой, кто хотел направить страх на меня.
— Вы хотите сказать — я? — спросила я.
— Вы были в церкви. У вас печать. У вас привычка находить то, что нужно именно вам.
Я улыбнулась.
Не радостно.
— Наконец-то. Вот оно. Если я ничего не нахожу — я ведьма. Если нахожу — подбрасываю. Хороший круг. В нём удобно казнить.
Ратибор тихо сказал:
— Не казнят.
Одно слово.
Но в гриднице оно легло тяжёлым камнем.
Миронег поклонился.
— Княже, никто не говорит о казни. Мы говорим о защите дома. Пятую княгиню можно отослать в Черноречье до окончания смуты.
— Нет, — сказал Ратибор.
— Тогда в дальний терем. Под охрану.
— Нет.
— Княже…
Ратибор поднял голову.
Ему было плохо. Это видели все. На виске выступил пот, рука дрожала. Но голос стал твёрже.
— Её уже запирали. Хватит.
Я не сразу вдохнула.
Не потому что это было признание.
Потому что оно прозвучало при всех.
Яромира смотрела на сына так, будто видела перед собой не князя, а мальчика, который впервые не послушал её у края пропасти.
— Тогда, — сказал Радомир мягко, — пусть княгиня назовёт, кого обвиняет. Не следы. Имя.
Вот удар.