Там могли быть даты.
Имена.
Несовпадения.
Правда, которую проще спрятать в книге, потому что большинство не умеет читать.
— Вы ведёте записи о княжьем доме? — спросила я.
Климент чуть опустил подбородок.
— Веду то, что мне велят вести.
— Странный ответ.
— В Стужине хорошие ответы редко бывают прямыми.
Писец нервно переступил с ноги на ногу.
— Как вас зовут? — спросила я его.
Он вздрогнул.
— Остромир, княгиня.
— Вы тоже пишете?
— Иногда. Под руку отцу Клименту. Черновики. Копии. Что велят.
Снова это слово.
Велят.
В этом доме оно заменяло совесть слишком многим.
Я подошла ближе к столу. Климент не остановил меня, но его рука легла на верхнюю книгу.
— Вы хотели молитву.
— Я хочу понять, за кого ещё здесь молились.
— За многих.
— За прежних жён князя?
Тишина.
Даже свеча у окна треснула громче обычного.
Любомир у двери перестал делать вид, что ему скучно.
Отец Климент смотрел на меня без осуждения. Скорее с усталой печалью.
— Княгиня, не всякая память приносит покой.
— Я не ищу покоя.
— Заметно.
— Мне нужны имена.
— Имена вы знаете.
— Мне нужны даты.
Остромир побледнел.
Вот и ответ.
Я повернулась к нему.
— Что не так с датами?
— Ничего, княгиня.
Слишком быстро.
Климент тихо сказал:
— Остромир.
Писец закрыл рот.
Я сделала ещё шаг к столу. На книге под рукой Климента виднелся край страницы. Там были строки, неровные, но читаемые. Я не понимала все буквы сразу, но память Милены помогала. Будто тело знало грамоту лучше, чем я ожидала.
Одно имя выделилось само.
Огнеслава.
Сердце ударило в рёбра.
Я не потянулась к книге. Просто смотрела.
Климент понял, куда упал мой взгляд. Рука его напряглась.
Поздно.
Строка о смерти Огнеславы была темнее остальных. Чернила плотнее. Буквы чуть крупнее. И почерк другой.
Не весь текст.
Только одна строка.
Я видела такое в современных документах. Исправленная дата. Вписанная фраза. Подделка, сделанная аккуратно, но не тем человеком.
— Кто это писал? — спросила я.
Климент закрыл книгу.
— Записи княжьего дома не для женских глаз.
— Зато женские смерти почему-то для мужской руки.
Малуша едва слышно выдохнула.
Любомир тихо сказал у двери:
— Княгиня…
Но я уже не могла остановиться.
— Строка о смерти Огнеславы написана другой рукой.
Остромир побелел окончательно.
Климент смотрел на меня долго. Потом очень медленно убрал ладонь с книги, но не открыл её снова.
— После горячки у вас слишком острые глаза.
— Это не горячка.
— Я знаю.
Слова прозвучали тихо.
Но я услышала.
И Любомир, кажется, тоже.
Я медленно подняла взгляд.
— Что вы знаете?
Климент посмотрел на Малушу, потом на Любомира, потом на Остромира.
— Что женщину, которая ищет правду в чужом доме, надо либо остановить сразу, либо помочь ей так, чтобы никто не увидел.