— Княгиня Яромира велела, — сказала она, раскладывая на лавке чистую рубаху. — После горячки надо смыть болезнь. И чужой глаз. И дурное слово.
— А если дурное слово внутри?
— Тогда лучше молчать, пока не выпарится.
Я посмотрела на неё.
Малуша вздохнула.
— Я стараюсь говорить как Всеслава. У неё все сразу слушаются.
— У Всеславы ключи. Это помогает.
Девушка чуть улыбнулась, но тут же стала серьёзной.
— В бане будьте осторожны.
Я уже начинала ненавидеть эту фразу.
— Там тоже нельзя говорить?
— Там как раз говорят больше всего. Оттого и опасно.
Баня стояла за женским теремом, ближе к задней стене детинца. Низкая, тёмная, с покатой крышей, из-под которой валил белый пар. Снег вокруг входа растаял и снова схватился ледяной коркой. Воздух пах дымом, мокрым деревом и берёзовыми листьями.
У двери ждали две женщины. Одну я не знала: молодая, красивая, с острым взглядом и так ровно сложенными губами, что сразу стало ясно — добрых слов от неё ждать не стоит. Другая была Варка.
Та самая старуха, которая встретила меня словами: «Дышит. Жаль».
Только здесь она выглядела иначе. В горнице она казалась ворчливой старой бабкой. У бани — хозяйкой порога между живым и мёртвым. Руки красные, жилистые. На поясе — связки трав, ножик, деревянный ковш. Глаза тёмные, цепкие.
— Привели, — сказала она. — Не развалилась по дороге?
— Пока нет.
Варка хмыкнула.
— Слово у тебя всё такое же дурное. Значит, жар из головы не вышел.
Малуша испуганно дёрнула меня за рукав, но я не ответила.
Красивая женщина рядом оглядела меня с головы до ног.
— Черноречская княгиня решила нас почтить? Или князь приказал отмыть перед новым позором?
— Горислава, — тихо сказала Малуша.
Так вот она какая.
Женщина, которой княжий плат, возможно, снился годами. И которую теперь раздражало, что плат достался мне — чужой, больной и явно неудобной.
— Если позор смывается водой, — сказала я, — в вашем доме должны топить баню каждый день.
Горислава вскинула брови.
Малуша сделала лицо человека, который только что мысленно лёг в гроб.
Варка коротко фыркнула.
— Внутрь. Обе. Пока языками дверь не протёрли.
В бане было жарко.
Пар ударил сразу — в лицо, в грудь, под плат. После холода Стужина тело сначала обрадовалось, потом испугалось. Воздух был густой, влажный. На полках лежали веники. У стены стояли деревянные кадки. В углу темнела печь-каменка. Вода шипела, когда Варка плеснула ковшом на горячие камни.
Я закашлялась.
— Дыши носом, — буркнула Варка. — Не как рыба на песке.
— Спасибо за заботу.
— Я не забочусь. Мне велели вернуть тебя живой. Мёртвую мыть дольше.