Лицо его оставалось непроницаемой, застывшей маской, лишенной малейшего проблеска эмоций.
— Заметано, — отозвалась девушка с опушки первобытного леса, заставив сухой, надтреснутый голос вновь эхом раскатиться вокруг бесплотного посланника.
Вымахавший под метр девяносто, но нынче выглядевший донельзя истощенным и сухопарым, Эдвардс покрепче перехватил топор. Размеренно чеканя шаг за хижину, он монотонно обронил:
— Это совсем близко.
— Держите ухо востро по пути.
Бернадетт тотчас же дернула за ниточки «Незримого слуги», заставив его тенью пристроиться за спиной облаченного в вычурные, роскошные одеяния рыцаря.
Гуськом продираясь сквозь дикие дебри, девушка внезапно забросила очередную удочку:
— Дядюшка Эдвардс, а кому вы били поклоны на той самой поляне?
Проводник даже не обернулся. Ни на йоту не сбавляя мерного шага, он отчеканил:
— Его Величеству.
У плетущейся в добрых двух тысячах метрах позади Бернадетт судорожно дернулась бровь. Девушке потребовалось целых три секунды, чтобы титаническим усилием воли усмирить клокочущий внутри шторм эмоций.
Удержав ледяной фасад, она безжалостно продолжила допрос через фантома:
— И дядюшка Уильям со своей братией тоже возносили молитвы Ему?
Шаг мертвеца на долю секунды сбился, однако он по-прежнему стоял спиной к призраку и пронзающему пространство «Оку Проницания».
— Нет.
Его поступь замедлилась, словно он мучительно подбирал нужные слова:
— Я ни сном ни духом не ведаю, кому они там бьют челом…
Глаза «Королевы Мистики» слегка прищурились, будто ей удалось выхватить мимолетную рябь на реке судьбы.
Благоразумно оборвав расспросы, она велела «Незримому слуге» безмолвной тенью следовать за проводником. Они петляли меж исполинских, темно-изумрудных стволов и усеянного хищными шипами антрацитового кустарника, неумолимо забирая к горному пику острова.
Спустя жалкие четыре-пять минут лесной массив впереди как корова языком слизала.
И это было отнюдь не плавное поредение дебрей, сходящее на нет. Исполины-деревья обрывались резко, словно наглухо отрезанные по незримой, строгой черте.
За этим эфемерным барьером вздымалась скала в несколько сотен метров высотой. Её верхушка точно так же утопала в густой шапке темно-изумрудных, почти черных деревьев, отчего издали пик безупречно сливался с лесом, напрочь лишая шанса распознать рельеф.
Впрочем, тот фасад скалы, что смотрел прямо на Эдвардса и Бернадетт, зиял абсолютно голой породой: добрая половина монолита была грубо выпотрошена изнутри.
В самом чреве горы гордо высилась непроницаемо-черная усыпальница, подавляя своим монументальным, первобытным величием.