На вершине этого возвышения покоился монументальный, выкованный словно под стать гигантам престол. С виду он казался целиком отлитым из железа, а его поверхность сплошь пестрела сложнейшей, гротескно искаженной вязью диковинных узоров. Сама же спинка плавно перетекала вверх, увенчиваясь очертаниями императорской короны.
Ныне это исполинское, подавляющее своей тяжестью кресло пустовало. Оно безмолвно застыло, будто в вечном ожидании триумфального возвращения своего монарха.
Только-только изготовившись сделать первый, пробный шаг к помосту, Бернадетт с леденящим ужасом осознала: её плоть наглухо окоченела. Незримые путы мертвой хваткой пригвоздили её к месту, напрочь лишив малейшей возможности пошевелиться.
В следующую же секунду за её спиной сами собой, одна за другой, распахнулись пары иллюзорных, дышащих первозданной святостью белоснежных крыльев, словно на чистых инстинктах силясь дать отпор некой невидимой угрозе.
Спустя мгновение с этих ангельских крыл одно за другим посыпались белоснежные перья. Прямо в полувоздухе на них стремительно проросли гротескные, тонкие и пушистые конечности, а в зазорах между слоями оперения зияюще распахнулись мириады глаз.
Эти мутировавшие перья тотчас же разразились звонким, заливистым смехом, и жуткое «хи-хи-хи» гулким эхом заметалось под монументальными сводами усыпальницы.
Они обрели извращенную искру жизни, переродившись в крошечных, гротескных «пернатых человечков».
Эта леденящая душу картина невольно воскресила в памяти Бернадетт отцовские сказки, где то и дело мелькали крошечные эльфы ростом не больше большого пальца.
Пока эти мысли молнией проносились в голове, она вдруг почувствовала, как правый глаз начал нестерпимо зудеть.
Ресницы стремительно, с пугающей скоростью удлинились, обратившись тонкими, крошечными ручонками. Упершись прямо в лицо девушки, они принялись остервенело рвать и тянуть, отчаянно силясь выдрать глазное яблоко из глазницы.
— Я вижу! Я всё вижу! — Правый глаз Бернадетт, чьи капилляры угрожающе вздулись, внезапно заголосил звонким, ребяческим голоском, будто обрел собственную, независимую волю и рассудок.
Это тоже была своего рода форма «возрождения».
Практически синхронно с этим её левое ухо резко обвисло, наглухо перекрыв слуховой проход.
— Не желаю слушать! Ничего не желаю слышать! — истошно завопило ухо донельзя пронзительным, визгливым тоном.
Не пусти Бернадетт в ход духовную интуицию, она бы грешным делом решила, что прямо подле неё затесалась какая-то капризная девчонка, которая теперь топает ногами и надрывается от крика, зажимая уши ладонями.