Что именно она думала? Что больше не пленница? Что, отдав ему тело, сможет сохранить разум?
Она сглотнула слова и подошла к дивану.
Феррон последовал за ней, лицо его оставалось непроницаемым. Он протянул руку, кончиками пальцев едва коснувшись её лба — и его резонанс скользнул сквозь её череп.
Когда всё закончилось, Хелена почувствовала, будто рухнула внутрь себя. Пережить заново все события последних дней оказалось невыносимо — челюсть свело так, что зубы едва не треснули.
Она безвольно откинулась на диван, а в голове звенело эхо угрозы Страуд.
Она уткнулась лицом в ткань дивана, чувствуя запах пыли и времени, и попыталась отгородиться от всего мира.
Феррон ушёл, не сказав ни слова.
Глаз Хелены достаточно восстановился, чтобы снова переносить свет, и она отдёрнула шторы. Из её новой комнаты открывался вид не на горы, а во внутренний двор. Снаружи мир словно преобразился — ранняя весна проявляла себя первыми признаками жизни. Среди поваленной травы и ветвей деревьев мелькали крошечные пятна цвета, пробуждаясь из-под привычной серой пелены.
Ещё пару недель назад это зрелище могло бы её утешить, но теперь внутри зияла пустота, и даже красота казалась ужасом.
Два дня. Мысли кружили в голове без остановки, как зверь, пойманный в капкан и готовый отгрызть себе лапу, лишь бы вырваться.
На войне угроза изнасилования всегда висела где-то рядом. Ходили истории о пленницах в лабораториях, предостережения о том, что ждёт женщин, попавших из территории Сопротивления. Но изнасилование ради беременности — это было уже иное, намеренное, чудовищное. Эту мысль она до сих пор не могла уложить в голове.
Её собственный опыт, связанный с беременностью, тоже никогда не приносил ничего хорошего.
Во время войны средств предосторожности почти не было. Иногда в госпиталь приходили девушки — взволнованные, шепотом прося поговорить с матушкой Пейс. Часто на этом всё и заканчивалось, но бывали случаи, когда они возвращались снова и снова.
Хелена была единственным ребёнком. Её мать, фармацевт , в основном занималась предотвращением беременностей. Остальное оставалось на попечении деревенских повитух. К таким, как отец Хелены — к хирургу, — матери обращались только тогда, когда что-то шло ужасно не так. Большинство младенцев, которых Хелена видела в детстве, рождались уродливыми, смертельно больными — или мёртвыми.
Та же картина повторилась и во время войны. Как целительницу, Хелену вызывали только тогда, когда ребёнок рождался слишком рано, застревал в утробе, или у матери не приходило молоко из-за голода. Её спрашивали, может ли она хоть чем-то помочь. Чаще всего — не могла. Эти дети были слишком крошечными, слишком хрупкими. Даже вивимантия не могла исправить всё.