Она наблюдала, как матери ломались, как будто внутри них происходил тектонический разрыв. Некоторые кричали. Другие оставались безмолвными — и это бывало даже страшнее.
Хелена тогда была благодарна судьбе за одно: что с ней такого никогда не случится. Она не выйдет замуж и не будет рожать — значит, ей не придётся переживать потерю ребёнка.
Это было единственное, от чего она считала себя в безопасности.
Теперь она лежала в постели, не в силах уснуть. Лумития приближалась к своему полугодовому Вознесению, и её диск разрастался, заливая ночь серебром, от которого тени казались ещё чернее. Воздух был насыщен вибрацией, будто всё вокруг звенело от резонанса.
Хелена сжала пальцы, отчаянно желая, чтобы могла засунуть руку себе в живот — так же легко, как Феррон когда-то вонзил её в брюхо Ланкастера. Тогда бы она просто вырвала из себя все органы — прямо здесь, в постели.
Мысли о том, что её тело будет вынуждено участвовать против её воли, вызывали у Хелены тошноту, и всё же мысль о том, что она не станет беременной, парализовала её от ужаса. Угроза Страуд всё ещё гремела в её голове.
Столкнувшись с выбором — сопротивляться или сотрудничать в собственном насилии, чтобы сделать его хоть чуть менее ужасным, — она ощущала вину, способную разорвать разум. Если исход неизбежен, её единственный выбор — каким будет путь до него, насколько он будет мучителен.
Ночь тянулась, как наждачная бумага по коже, пока она не чувствовала себя почти изодранной до крови.
Когда Феррон вошёл в её комнату, она задыхнулась и почти расплакалась.
Когда он увидел её, показалось, что он чуть не развернулся, чтобы уйти.
Хелена протянула руку, а затем мгновенно отдернула её, сжимая пальцы в кулак. Этого движения оказалось достаточно, чтобы заставить его остановиться.
Его глаза метались между ней и дверью, словно он всё ещё спорил с самим собой.
А что, если он откажется и просто позволит Страуд забрать её?
Комната закружилась. Руки уже онемели.
Если он уйдёт, она ему позволит. Она поедет в Центр. Она не будет настолько соучастницей, чтобы просить об этом.
Она не могла прочитать его выражение лица. Оно было бесстрастным, словно его там вовсе и нет.
Наконец он отвернулся. Хелена не знала, смеяться ей или плакать оттого, что это была единственная грань, которую он не перейдёт. Единственный приказ, которому он откажется подчиниться. Ведь теперь его знали как Верховного Правителя; Морроу не мог его убить.
Он вынул из кармана небольшой жестяной футляр и положил что-то из него под язык.
— На кровать, — наконец произнёс он, не глядя на неё.