— Поторопись, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы, заставляя себя оставаться неподвижной.
Масло было не нужно, но он всё равно воспользовался им. Она выгнулась так, что увидела спинку кровати, позвоночник дрожал; спрятав лицо в ладонях, она яростно прикусила их — и почувствовала, что разрушена.
Из её горла вырвались всхлипы, когда он двинулся. Пальцы судорожно впились в одеяло, почти разрывая ткань.
Её мутило от ужаса. Она ненавидела каждую частицу собственного тела — эту плоть, которую не могла одолеть, вечно испуганную, слабую, и теперь ещё желающую. Из неё не было выхода. Может быть, Матиас был прав с самого начала — в её природе и правда было бессилие.
Ей хотелось вырваться из собственной кожи, разорвать себя на куски и смотреть, как всё это сгорает — чтобы больше не быть человеком.
Её тело предало её, сжалось само по себе. Феррон резко выдохнул, и этот звук обжёг её. Его вес придавил её — и она сломалась, разрыдавшись от отчаяния.
Он сделал ещё несколько резких движений и содрогнулся, издав мучительный стон.
В следующее мгновение он исчез, отпрянув, словно пытался ускользнуть как можно скорее.
Она едва успела приоткрыть глаза, чтобы увидеть, как он исчезает за дверью.
На миг она уловила его лицо . Он побледнел и выглядел так, будто вот-вот упадёт в обморок.
Он ушёл. Комната опустела. Она осталась одна.
Хелена свернулась на боку и закрыла лицо руками, зарыдав. Отчаяние, горевшее под кожей, на миг притихло — его заглушил ужас, переполнивший её до предела.
Она доползла до ванной и вырвала, пока внутри не осталось ничего.
Она всегда знала о сексе. В Этрасе это было частью жизни — как рождение и смерть. Но на Севере всё было иначе: об этом не говорили, тему держали за закрытыми дверями.
Юноши могли попасть в неприятности, если заходили в увеселительные кварталы, но это считалось естественным проявлением их натуры, знаком силы и жизненности, и наказания, как правило, были мягкими — скорее за то, что попались, чем за сам поступок.
Для девушек ожидания были иными — даже для тех, кому позволялось выходить за рамки традиционного паладийского уклада. Лумития была девственной богиней, чистой и сияющей. Женщины, связанные с её культом и пользующиеся его привилегиями, обязаны были хранить ту же чистоту.
В Институте жизнь Хелены вращалась вокруг её стипендии, которая зависела не только от академических успехов, но и от «морального поведения». Она соблюдала этот пункт ревностнее, чем любую веру, страшась земных последствий куда больше, чем божественных караний. Этот страх душил в ней даже слабейшую искру желания — к кому бы то ни было.