Возможно, Феррон тайно вел переговоры с Хевгоссом о свержении Морроу.
Хотя Верховный правитель был устрашающей фигурой, семья Ферронов была древней, считавшейся частью истории Паладии задолго до того, как они разбогатели. Бессмертные поддерживали свой режим исключительно через страх, а тех, кто в Паладии всё ещё извлекал из этого выгоду, можно было бы разместить в бальном зале Спайрфелла. Разочарование достигало апогея. Как только оно окончательно разрушится, люди захотят кого-то знакомого, кого-то с властью, которой можно гордиться.
Весь мир знал о революционной силе стали Феррона. Она создала индустриальную эпоху.
В такой ситуации паладийцы могли бы воспринять Феррона как спасителя, если бы он сверг Морроу. Он мог бы возложить на Морроу большую часть своих злодеяний и взять ответственность только за то, что принесло бы ему выгоду.
Судя по всему, конкуренции у Феррона не было. Гринфинч был едва ли больше чем марионетка, а Ассамблея Гильдий— просто фарс. Феррон оставался единственной видимой опорой Морроу.
Это объясняло бы, почему Морроу так жестоко его мучил: из-за обиды на собственное несостоятельное бессмертие. Он был критически зависим от Феррона и не имел альтернатив.
И всё же Хелена не могла избавиться от ощущения, что что-то упускает.
Как она вписывалась в планы Феррона?
Какими бы ни были интриги, она явно играла в них какую-то роль. Он был слишком заинтересован в её сохранности, чтобы это было иначе. Феррон прилагал чрезмерные усилия, чтобы гарантировать её безопасность, при этом стараясь не выдавать этого.
Хелена снова и снова вспоминала его колебания, когда она просила его убить её. Он действительно обдумывал это. Почему? Если она была необходима для его планов, как убийство могло быть вариантом? Но если нет — зачем тогда столько усилий?
Феромон вернулся уже после наступления темноты. Когда он вошёл в комнату, они смотрели друг на друга, не произнеся ни слова.
Сказать было нечего.
Он развернулся, положил таблетку под язык, а когда снова повернулся, его взгляд прошёл сквозь неё.
Хелена лежала, приковав взгляд к балдахину.
Она не дрогнула, когда почувствовала, как кровать сдвинулась. Она не издала ни звука, когда её юбки задрались до талии. Он двинулся между её ног, а она смотрела вверх так пристально, что зрение стало размытым.
Когда он вошёл в неё, она сдавленно ахнула и повернула лицо к стене, извиваясь от внутренней муки.
Её тело словно предвидело это. Так же, как лекарство приучило её к дому, оно настроило её тело и к этому.
Такое предательство казалось невыразимо глубоким.